Казачонок 1861. Том 6 (СИ) - Насоновский Сергей
Абрек, которого мы взяли живьем, трясся в седле всю обратную дорогу. Он был молод, как и его бородатый товарищ. Обоим, думаю, и двадцати не было. Может, и правда в их буйные головы пришла дурная мысль озолотиться на чужом горе, а дальше они решили, что сдюжат сами. Но мне все равно казалось, что дело их было больно уж плохо продумано.
Трофеи вышли небогатые. Два оседланных коня, две плохоньких шашки, старый турецкий пистоль, кинжалы, пара неплохих ножей, бурки, кошель с мелочью и всякие нехитрые припасы в переметных сумах.
Зато Даня после той вылазки окончательно влюбился в свой коуч-ган. Как только связали пленника, того самого, что после выстрела рухнул лицом в землю, — Даня первым делом поволок нас смотреть, что картечь натворила со стеной сарая.
Восемь картечин вынесли две доски почти целиком, а еще несколько так разворотили, что щепа торчала тут и там по всему двору.
Я, честно говоря, и сам результат оценил.
— Слышь, Гриша, а ведь штука гожая, — сказал Даня уже в дороге, поглаживая короткое ружье. — Я сначала и не понял, на кой-такое надо. А теперь как увидел, то прямо влюбился. Шарпсы наши, конечно, тоже любы. Но там издалека работаешь. А тут я представил: на тебя бегут сразу трое-четверо, а ты им навстречу оба ствола… жах…
— И придет карачун, — закончил я за него.
Он расплылся в улыбке.
— Во-во!
— Да, Даня, оружие доброе, — сказал я. — И заряжать его, если приноровиться, не так уж долго. Но с ним аккуратнее надо. Сам видел, какой у картечи разлет. Своих зацепить проще простого. Так что сперва головой думай, а потом жми на спуск.
— Понял, — уже серьезнее ответил он.
— Я у Петровича еще такие заказал, — добавил я. — Может, через месяц-другой и остальные подтянутся.
Даня только мечтательно вздохнул.
И тут ко мне на луку седла приземлился Хан, потребовав кусок мяса. Я погладил своего пернатого разведчика и стал кормить прямо на ходу. Сегодня я сознательно не привлекал его к поискам. Больно мне уж хотелось понять способен ли наш отряд решать задачи без этого беспилотного пернатого аппарата. Ведь ситуации бывают разные, и готовым быть надо ко всему. Вот я и решил, так сказать, тренировку такую устроить себе и своим парням.
В Волынскую мы вернулись уже к вечеру следующего дня. Умотались за это время как собаки. Пропитались пылью и потом, но настроение у всех было бодрое. Все-таки задачу, которую поставил атаман, мы выполнили. Да еще и живого языка привезли.
Остановились у правления и ждали.
О прибытии нашем атаману доложили, потом выстроились в ряд перед Гаврилой Трофимовичем. Пленник стоял пятым, связанный, с кляпом во рту, и все пытался его выплюнуть.
Я глянул на нашу четверку — и почему-то вспомнил старый фильм про неуловимых мстителей. Вчерашние дети, которым пришлось взрослеть раньше срока. И вот игры кончились.
Глава 20
На дне колодца
Сегодня с утра я занялся починкой плетня. За зиму его малость подкосило. Не весь, слава Богу, а только с краю, в сыром месте, где снег дольше всего лежал. Я сперва прошелся вдоль не торопясь, глянул, что к чему, и быстро понял: опорные колья еще добрые, менять их пока рано. Один только чуть повело, да и то не от гнили, а потому что земля в этом месте чутка просела. Три жерди, на которых держалось прясло, тоже были еще живые, разве нижнюю стоило закрепить по жестче.
Привлекать своих башибузуков к помощи не хотел. Они сейчас на тренировке с Яковом, а я отпросился и решил устроить себе трудотерапию наедине с лопатой, так сказать, и своими мыслями. Порой накатывает, и хочется поработать в одиночестве.
Я взял лопату, колотушку и первым делом раскопал землю вокруг поведенного кола. Откинул ее в сторону, стойку выровнял и вогнал поглубже, потом засыпал обратно и тщательно утрамбовал. Заодно нижнюю жердь подбил, чтоб не гуляла, и все прясло сразу встало ровнее.
С самим плетнем дело обстояло сложнее. Нижние концы прутьев местами уже никуда не годились. Где-то почернели, где-то рассохлись. Тут уж никакой латкой не отделаешься. Колья и жерди еще свое послужат, а вот само прясло надо было распускать да набирать заново. Я один за другим выкручивал старые прутья из переплета и откидывал в сторону, где довольно быстро образовалась приличная куча.
— Ваня! — крикнул я через двор. — Хватит Кузьке в уши дуть, дуй лучше сюда.
Ванюшка примчался мигом. За ним появилась Машка, а потом, не торопясь, пришел дедушка. Он постоял, щурясь на солнце, оглядел мою работа и одобрительно хмыкнул.
— Правильно решил, внук, — сказал он. — Колья энти свое еще послужат. И жерди тоже. А вот прясло тут заново ставить надобно. По сырому-то месту у земли прут завсегда первым делом преет, и гляди нужно гибкие подбирать, свежие.
— Это ты не бойся, дедушка, али не видишь? Вон целая куча у сарая свалена. Мы же с казачатами еще вчера сходили да нарезали. Брали в основном ивняк, ну и орешник попадался, но немного того.
Дед одобрительно что-то прокряхтел.
— По уму тех прутьев хватить должно, чтобы наш плетень поправить, — продолжил я. — А потом еще сходим да принесем. Может, и у Аслана переберем. Надо и у Тетеревых, конечно, да глядел я еще у Софьи Кравцовой, тоже не ахти местами, надо помочь.
— Ну и добре, — сказал дед.
Пока мы с ним говорили, Ванюшка куда-то исчез.
Я сперва и внимания не обратил, с таким егозой это дело обычное. Машка стояла тут же, ковыряла носком землю и косилась то на меня, то на деда.
Я взял первый прут, примерился, как его меж жердей пустить, и только тут услышал с улицы топот, на что поднял голову.
А Ванюшка уже несся к нам на всех парах, аж пыль из-под пяток летела. Лицо сияет, волосы дыбом, а в руках он волок что-то длинное, свернутое кольцами. Подскочил к нам, запыхавшийся, но вид у него был довольный.
— Вот! — выпалил он и поднял добычу над головой. — Гибче не найдешь!
Я сперва даже не понял, что это. Потом пригляделся и засмеялся. Это была веревка, на которой белье сушили. Та самая, что у нас между яблонями Алена натянула.
Машка первая сообразила и ахнула.
— Ой, Ванька, дурак! Это ж мамкина!
— Так вы сами говорили, гибкие нужны, — обиделся он. — А эта вона какая. Хошь узлом вяжи, хошь кругом мотай, лучше не сыщешь.
Дед недовольно покачал головой, потом медленно положил руку на ремень:
— Ну Ванюша, ежели ты еще мои портки, что сушились по земле раскидал, то нынче на задницу ты у меня присесть не сможешь!
Я уже не выдержал и заржал в голос.
Машка тоже прыснула в ладошку. Даже дед, кажется, дернул уголком рта, хотя вид у того оставался суровый.
Ванюшка стоял и хлопал глазами, силясь понять, где именно промахнулся. Потом посмотрел на веревку, на плетень, на нашу кучу прутьев и наконец сообразил.
— А-а… так это не то, да?
— Не то, — сказал я, утирая глаза. — Совсем не то, помощничек.
— Айда, Аленке верни ее, да покажи, чего там натворил в яблонях, — велел Ване дед. — Чего стоишь, рот раззявил, бегом марш, ать-два!
Ванька умчался, а за ним и Машка унеслась, стало ей любопытно, чем такая проказа для ее дружка обернется.
Я снова взялся за дело. Первый прут пустил так, чтобы у нижней жерди он шел с лица, у средней — с изнанки, а у верхней опять к лицу выходил, потом опустил комлем к земле и прижал плотнее. Следующий поставил уже наоборот, чтобы все вязалось туго и ряд вышел ровный. Где комель потолще, туда его вниз, где тонкий конец, то наверх.
Дед ушел, не стал меня отвлекать разговорами, видел, что не баклуши бью, да и по уму все делаю.
Потом явился Ванька.
— Гриша? А подавать-то тебе можно? Я ведь помочь хочу, да и сам научиться.
— Учиться, Ваня, — это завсегда полезно, ну подавай, — улыбнулся я.
Ванюшка стоял возле кучи, подавал мне прутья и помалкивал. Работа понемногу спорилась. Свежий ивняк шел послушно: один прут ставишь с лица, другой с изнанки, и меж трех жердей они вставали так плотно, будто всегда тут и были. Старый плетень прямо на глазах начинал выглядеть основательно. Там, где недавно были дыры да черная труха у самой земли, теперь снова поднималось крепкое, тугое прясло.
