Негоциант (СИ) - Коллингвуд Виктор
Прям как в двадцать первом веке, подумал я почти с ностальгией. Мировая мастерская уже открылась — просто вывеску пока не повесила.
После парада дело пошло веселее. Тем же вечером три рода объявили, что выходят из войны, наутро подтянулись ещё два — клиенты дозрели. Условия принимали без торга, единые, как и было обещано: Котлеану не помогать, на русских и их друзей не ходить, пленных вернуть, аманата дать. Взамен — безопасный промысел и торговля.
Несколько родов, самых осторожных, попросили срока «подумать». Ладно, думайте. Врагами я их объявлять не стал, только напомнил через Фрола: после хода сельди прежних условий не будет!
И вот один из дальних родов привёз плату, которой я ждал больше любых аманатов. Женщину сняли с баты, поставили на гальку, и над только что гудевшей пристанью вдруг сделалось тихо.
Она стояла в чужой драной парке, худая до костей, с тёмным, выдубленным лицом, и смотрела сквозь людей. Постояла так, качнулась. Потом увидела над складом крест нашей часовенки — и медленно, страшно завыла, оседая на колени. Никто не двинулся с места. У меня внутри что-то повернулось и стало очень тихо: вот она, настоящая цена всей этой войны — не баты и не медь.
Дальше я коротко скомандовал: накормить, лекаря, к женщинам. Моана с Теей уже спешили к пристани сами, никого не дожидаясь, — подхватили её с двух сторон, заворковали на своей ломаной смеси наречий, и она уцепилась за них, как ребёнок
А Баранов удивил меня по-настоящему. Полез за пазуху, достал медный крестик — тот самый, осенний, что нашли у пленных, а он так и таскал при себе, — догнал и молча вложил ей в ладонь. Она сжала кулак и посмотрела на него так, что Александр Андреевич, старый купец, отвернулся и долго сморкался в сторону моря.
Роду, который её привёз, я заплатил при всех — щедро, не торгуясь, медью и товаром. Хотя прекрасно понимал: эти же люди её, скорее всего, когда-то и покупали. Уралов думал о том же и подошёл ко мне чернее тучи.
— За свою же, русскую — им же и платить⁈ Да я бы с них, сволочей, шкуру…
— Знаю. Но это подождёт. — Я кивнул на баты у пристани. — Смотри, что сейчас увидит вся вода: за живых русских здесь платят, и не скупятся. Понесут нам пленных наперегонки, со всех проток! А расплата с виновными никуда не денется, терпение исподволь своё берёт!
Уралов поиграл желваками, но смолчал. Он умел ждать — этому в плену учат крепко.
Аманатов привезли к вечеру того же дня — молодых, насупленных, в лучших родовых нарядах. Принимал я их демонстративно, на виду у всех делегатов: никаких верёвок, кормить со всеми и ходить по поселению свободно, а за частокол — под присмотром. Пусть каждый гость увезёт домой простую мысль: у русских слово держат даже с заложниками. И сравнивают с Котлеаном, который и с союзниками не всегда его держит.
Короче, вечером был пир. Не разгул, а политическое мероприятие со строгой сметой: свежая сельдь горами, мясо и немного хлеба, ром — по чарке, под личным приглядом Архипыча. Старик стоял над бочонком, как вахтёр над связкой ключей, и цедил, будто собственную кровь.
— Нехристям — и наливать, — ворчал он мне вполголоса. — Батюшка граф, да они ж сызнова в раж войдут!
— Потому и наливаем только по одной. Мне нужно, чтоб они запомнили этот вечер, а не забыли всё, упившись.
Гости ели, музыка играла, вражды не было — и ровно в тот час, когда все разомлели, я запустил последний номер программы.
С главным артистом я сговорился ещё днём, на «Эбигейл», — на смеси английского, жестов и общих воспоминаний о Санта-Катарине. Старик выслушал, что от него требуется, поглядел на предложенную плату — сукно, нож и новую тёплую одежду — и захохотал так, что с вант посыпались чайки.
Чёрт знает что, а не кастинг: артист согласился раньше, чем я договорил. Первый в этих широтах контракт шоу-бизнеса заключили быстрее, чем в девяностые открывали ларёк.
Потом его час раскрашивали: белые и красные полосы по чёрному лицу, медвежья накидка на плечи, в руку — кузнечная кувалда. И последний штрих, от которого он сам ржал до слёз: на плечо ему усадили Министра. Кстати, макак к старику прикипел ещё в рейсе и сидел на нём, как влитой.
Когда ЭТО вошло в круг света, пир кончился. Гость у дальнего края подавился сельдью, кто-то опрокинул чашку, а двое вскочили и своротили лавку. Чёрный великан в боевой раскраске, на две головы выше любого воина, стоял в отблесках огня и мерно поигрывал кувалдой, а на плече у него сидело маленькое хвостатое существо в красной шапочке и по-хозяйски скалило зубы. Данте со своими кругами нервно курит в сторонке. Старейшина, забыв солидность, спросил у Фрола дрожащим голосом: кто… что это⁈
Я неторопливо отхлебнул из чарки, выслушал перевод и ответил:
— Это — злой дух. Самый злой из всех, что живут за большой водой. Я выторговал его службу у тьмы!
Дух, отыгрывая гонорар, обвёл гостей белыми глазами и гулко ухнул. Министр снял шапочку и раскланялся. Охренеть, гастроль удалась! По-моему, где-то в этот момент коалиция Котлеана и закончилась: с пушками ещё можно воевать, а вот с чёрными духами и хвостатой нечистью — увольте! Люди забудут условия и цифры, а вот про духа с обезьяной будут рассказывать внукам, и с каждым пересказом он подрастёт на голову!
Через день, проводив последние баты, Кетль подвёл итог. Из прежнего союза Котлеана вышла добрая половина родов, ещё часть засела выжидать — эти воевать с нами не пойдут, разве что добивать присоединятся. Вот только с этим у Котлеана всё больше проблем.
Число воинов, которых он может собрать разом, ужалось втрое. Запасов его люди за путину не сделали — какая рыбалка, когда на тебя открыли охоту? Нашим и союзным промыслам они всерьёз помешать так и не смогли.
Я слушал и кивал: дипломатическое наступление удалось. Конечно, Котлеан не исчез, он лишь ослаблен. При нём остались самые непримиримые, те, кому терять нечего. Таких в моей прошлой жизни звали отмороженными, и связываться с ними всегда выходило себе дороже.
Кетль договорил и добавил, понизив голос: Котлеан уже знает всё — и про совет, и про аманатов. Поклялся перед своими: каждого, кто предал, он убьёт своей рукой.
Я взял у Фрола лист со списком оставшихся родов. Короткий стал список, обозримый — и хрен кто из него теперь от нас спрячется.
— Вот и хорошо. Теперь хоть понятно, кого бить!
Глава 17
Спал я сном триумфатора, а проснулся погорельцем. Разбудил меня Ефимка — и по его конопатой роже сразу стало ясно: праздник кончился.
Начались будни — я оценил их ещё с крыльца, по запаху. Картина маслом: берег от пристани до коптилен завален рыбой. Серебряные кучи, вчера ещё радовавшие глаз, за ночь подросли, осели и начали пахнуть — пока честно, свежо, но с явным намёком, что завтра будет дело дрянь.
Мы, конечно, готовились загодя и кое-что успели сделать: под сельдь было вырыто пять ледников. Только ямы эти оказались забиты, ко всем чертям, доверху уже на второй день. Стали перекидывать улов в садки: отгородили несколько бухточек и сваливали рыбу туда — пусть пока поплавает. Вскоре наполнились до краёв и они.
Теперь они кипели: сельдь стояла в них так плотно, что часть уже задыхалась и порой всплывала брюхом кверху. А рыба и не думала заканчиваться! Волны буквально кипели живым серебром, прибрежная вода помутнела от молок. Тлинкиты оказались большими любителями рыбьей икры: совали в воду ветки, а через сутки доставали их, покрытые толстым икряным слоем, и заготавливали впрок.
Впрочем, и самой сельдью они не брезговали, а ловили её… граблями. Я специально сходил посмотреть. Длинный шест, вдоль одной стороны — частый ряд острых зубцов в палец величиной: где кость, где дерево, а у богатых — и медь. В каноэ двое: один по необходимости то гребет, то табанит помаленьку, удерживая лодку у самого косяка, второй широким взмахом проводит граблями сквозь живое серебро — и рыбины остаются на зубцах, как на вилке. Удар о борт — сельдь ссыпается на дно, и всё по-новой. В плотном косяке ловкий рыбак снимал по нескольку рыб за проход — не ловил, а именно нагребал, как сено.
