Патриот. Смута. Том 19 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич
— Бесы! — Простонал он. Тяжело вздохнул раз, второй. — Да что же, как за боярина какого не возьмись, так он упырь и отравитель какой. А! — Поднялся, погладил свою куцую бородку. — Что делать — то, собратья?
— Да что тут… — Проговорил один из сотников. — Ждать только. Ежели мы на какого боярина. Хоть на Романова, хоть на Воротынского, хоть еще на кого пойдем. Это же что будет? Москва поднимется. На кремль пойдут. Не можем же мы своих людей — то бить? Григорий Неуступыч.
— Не можем. — Хмурость управленца делами государственными только усиливалась. — Игорь Васильевич нас за такое по голове не погладит. Он — то смог бы. Да нет его здесь. Эх.
В коридоре раздался шум.
— Кого там?
— Франсуа де Рекмонт! — Выпалил от двери один из клерков.
— Пускай.
Четверть минуты и француз, выглядевший не выспавшимся, напряженным и малость всклокоченным, замер в дверях. Вскинул бровь, скинул шляпу и сделал реверанс. Он явно не ожидал увидеть здесь кого-то, кроме владельца высокого кабинета.
— Товарищи. Отчего не на плацу? Такое рвение я бы поощрил. — Усмехнулся он. — Шутка! Я с важными вестями. Григорий, про заговор говорить хочу.
— Да говори. Чего уж. Вчера Филарет меня поучал, сегодня с самого рассвета ты начнешь. — Недовольно прогудел бывший подьячий. — Я в бумагах силен. — Махнул рукой на горы скопившихся вокруг дел. — Изучить, прочесть, найти несоответствие. А тут. Тут люди. И отчего-то, черт их дери! Они все словно белены объелись. А? может в колодцы кто ее накидал. Отвар из нее налил?
— Нет. Друг мой. — Невесело улыбнулся Франсуа. Он прошел в приемный покой. Одет был в самое лучшее, парадное свое платье, перепоясан мечевой парой — шпагой и дагой. С другого боку, чуть ближе к груди, покоился пистоль, закрепленный так, чтобы в любой момент можно было выдернуть. Интересно, был ли он заряжен?
— Говори.
— Ночью меня посетила. — Он кашлянул. — Посетила фея.
Григорий уставился на него, перекрестился, закашлялся.
— Нашел время! Избавь меня…
— Григорий. — Перебил его вполне серьезно француз. — Это важно. В общем. Кратко. Зреет заговор. Насколько я понимаю, Воротынский и наш старый знакомый, скользкий тип Буйносов-Ростовский. Старший. Тот, что Иван Петрович, готовят заговор.
— Это брат… — Григорий осекся, и начал складывать одно с другим.
— Это кравчий Шуйского и брат Марии Петровны. Или Екатерины Петровны, если говорить о ней до брака с Шуйским. — Ответил резко Франсуа.
— Может их… Того. — Процедил сидящий среди сотников и отвечающий за охрану Жигмонта, Афанасий Крюков.
Все уставились на него, и в тишине приемного покоя стали слышны конский храп и ржание. Стук копыт. Григорий подошел к окну, глянул.
— Филарет с людьми. С добрыми ли вестями или худыми, не пойму пока.
Француз замер, пожал плечами. Мол послушаем что скажет.
Бывший воровской патриарх оставил почти всех своих людей у входа. Это был добрый знак. Раз не ведет бойцов с собой, то не для драки и противостояния прибыл, а для помощи. Наверное для помощи. Поднялся быстро. Вошел. Лицо утомленное, но тоже удивленное.
— Здравия… Эка вас здесь не мало. Григорий Неуступыч, а я — то думал, что разбужу. — Он невесело усмехнулся.
— Да какой сон, боярин. Какой сон.
— Я уже давно не боярин. — Мотнул он головой. Вздохнул, добавил. — Но говорить пришел не о боге, а… Да, собственно, о делах наших. О боярских, о политике и прочем деле темном. Чтобы свет на него некоторый пролить.
— Прости, отец Филарет. Оговорился. Не держи зла. — Григорий перекрестился, поклонился. Засопел и добавил. Спал урывками. Злость чую, копящуюся в городе. Вроде не полыхнуло еще. Но чую.
— Верно чуешь, Григорий Неуступыч. — Романов прошел, оставив своих людей за входом. — Верно. Ночью в Филях хотели Феодосию то ли убить, то ли выкрасть.
— Зараза. — Процедил Григорий в полной тишине приемных покоев. — И что?
— Да что. Жива. Я об этом под вечер подумал. После того, как с телом хана мы тут с тобой. — Рука Романова положила крест на грудь. — Послал людей разузнать. Так они как раз в самое пекло и прибыли. Там конюшню подожгли. Страха навели. Но. Сотник -то молодец. Никого в поместье не пустил. Всех изловил. Моих людей лесом послал. Они даже злы были, но я думаю. Верно сделал. В такой ситуации только на своих надежда.
— Надо бы ее сюда. В кремле спокойнее.
— Ой ли? — Филарет уставился прямо в глаза Григорию. — Заговор зреет. — Мотнул головой. — И что самое страшное. Заговорщикам — то мы и противопоставить ничего не можем. Они в своем праве. Не жгут, не бьют никого. Готовятся.
— Так может их… Того. — Вновь повторил свое предложение Афанасий Крюков. Человек он был простой и мыслил так. Если кто чего недоброго затевает, заговоры строит, может лучше его извести? Заранее.
А Григорий в этот момент задумался, в своей манере вздыхал тяжело и смотрел на площадь, что шла от здания приказов к Успенскому собору. И в этот момент увидел, что от ворот по улочке к ним бежит, торопится, один из стражей ворот.
— Отец Филарет, ты когда заезжал, все ли ладно было?
— Да вроде… А чего?
— Стража торопится. — Григорий высунулся в окно. Спросил, чтобы сократить служилому время доклада. Пока добежит, пока поднимется. — Чего, служилый, торопишься?
— Отец наш. — Запыхавшись замер боец. — Григорий… Ух… Неуступыч. Ух. — Дышал он тяжело, уж больно быстро бежал. — Там это. К воротам татарин… Ух. Говорит. Хан. Защиты… Ух… Защиты просит. Грязен как черт, бит и это… Ух…
Голос его разносился окрест, по кремлю, но бывшему подьячему было уже плевать на хоть какую-то конспирацию.
— Чего?
— Говорит. Касимовский. Мухаммед-Мурад.
Глава 23
Москва. Кремль. Здание приказов.
— Гони эту пьянь…
— Погоди, погоди, Григорий Неуступыч. Я его лично знаю. — Романов подошел к окну. — Высокий такой, статный, брови широкие, волосы в гриву, черные как смоль?
— Да все татары такие. — Проговорил со вздохом Григорий.
— Отец Филарет. — Стрелец уже почти добежавший до стены здания, перекрестился и низкий поклон отвесил. — Вроде да, вроде он.
— Веди ка ты его сюда, только под охраной.
— Так не сбежит. Сам же.
— Если защиты просит, то это ему охрана нужна. — Пояснил Романов.
Боец замер, задумался на миг.
— Я с тобой пару своих людей пошлю.
Пока шло время, пока им вели этого якобы хана или сына хана, выдающего себя за Мухаммед-Мурада, собравшиеся в приемном покое здания приказов обсуждали ситуацию. Франсуа кратко рассказал, что имеет сведения из надежного источника, что готовится заговор. Воротынский и Буйносов-Ростовский потребуют выпустить боярина Лыкова-Оболенского. Дескать такой человек во время Земского Собора сидеть в застенках не должен. Кто его туда сажал, каким-таким правом? Дальше будут они гнуть все на Соборе свою правду. Видно есть у них какой человек.
— Так, войско же за Игоря Васильевича все стоит. — Непонимающе проговорил Григорий. — Это же считай, большинство.
— Буйносов-Ростовский, Иван Петрович, с момента как Игорь Васильевич ушел к Смоленску с Новгородом, какую-то переписку вел. И со Псковом. Вроде так. — Проговорил Франсуа де Рекмонт. Лицо его было напряженным и собранным. От утренней веселости и эдакой неугомонности не осталось и следа.
— Это откуда ты знаешь? — Удивился Романов.
— Есть… Есть человек. — Француз ощутил, что на щеках его выступает румянец.
— Допустим это все правда. — Проговорил бывший воровской патриарх. — Скажу, что сам знаю. Воротынский ко мне приходил. И Василий Петрович Морозов. Кто не знает, это первый человек в Казани. Астраханцы тоже интересовались. И к патриарху Гермогену захаживали, на поклон, но и с расспросами. Все они знать хотят, кто таков этот Игорь Васильевич.
— Государь, войском выбранный. — Отчеканил Крюков. В его словах сомнения не было.
— Это да. Но. — Романов обвел всех собравшихся взглядом. — Игорь Васильевич далеко. Думаю его там, на севере, всеми силами хотят задержать. И еще думаю. Что может и убить захотят. Дело он свое сделал. И… Боятся его многие. Уж больно резок, да крут. А боярам что нужно?
