Прапорщик 1914: Гнилая зима (СИ) - Градов Константин
Я привык за войну к обратному. Всё, что я видел с четырнадцатого года, начиналось с грохота, и грохот этот был первым и самым честным донесением: он говорил, где, и говорил заранее.
Здесь не сказал никто и ничего.
Так и должно было быть. Так это и придумано.
И всё-таки, сидя в яме и слушая метель, я впервые понял, чего стоит замысел, к которому я шёл три года: он был весь построен на том, чтобы не произошло ничего слышимого.
Дальше числа пошли по проводу.
В двадцать пять минут девятого: первая линия у соседей взята, начали в трёх местах, потерь мало.
Без двадцати девять: проходы оказались готовы — те самые, резанные ночью, — и по ним прошли без задержки.
Без четверти девять: взят участок в тысячу двести шагов по фронту.
Я записывал это столбиком, с часами, и столбик у меня выходил такой, какого я не писал ни разу за войну: в нём не стояло ни одной строки о неудаче.
Потом Опарин передал ещё одну вещь, и вот её я записал отдельно.
Германцы у соседей вышли из блиндажей, когда наши уже были в окопе.
Из чего следовало то, что я знал числами и не видел глазами: без пристрелки человек доходит до проволоки живым, потому что его не ждут.
Двадцать минут молчания стоят больше двадцати минут огня.
Это не моё открытие. Это открытие тех, кто нынче ночью резал проволоку в три часа и менялся на счёт двести.
Я записал их успех своей рукой в свою тетрадь и поставил на полях дату и час.
Отсюда, из ямы, чужой успех был единственной вещью в это утро, которую можно было измерить точно.
Своего я не видел и не увижу. Про чужой мне сказали числами, а числа — то, чем я живу.
В четверть десятого стык передал ещё: у соседей взяли вторую линию и пошли дальше, и в одном месте вышли на батарею.
Я записал и это, и заметил за собою странную вещь: за час я сделался лучше осведомлён о том, что делается за двенадцать вёрст, чем о том, что делается в двухстах саженях перед моей ямой.
Провод шёл туда. Впереди провода не было.
В двадцать минут девятого начал дивизион с шоссе.
Батарея Крапивина молчала.
Я это отметил первым делом и первым делом записал: наряд у него был по вызову, вызова не было.
Три дня человек просил один выстрел на поверку и не получил. Нынче ему не дали и всей стрельбы.
Первое, что я услышал, я услышал раньше, чем увидел: в метель разрывов не видно, видно только, как в снегу на секунду светлеет пятно.
Считал я по звуку. Вслух, чтобы Опарин поправил.
Первые пять минут — сорок один разрыв.
Вторые пять — двадцать восемь.
Третьи — девятнадцать.
Последние — одиннадцать.
Всего девяносто девять разрывов за двадцать минут.
Девяносто девять.
Больше восьми в минуту вначале. Чуть больше двух в конце.
Так стреляют не тогда, когда бьют по цели, а тогда, когда растягивают наряд на положенный срок.
Я пересчитал по отметкам. Число осталось.
На погонную сажень проволоки кладут пятьдесят.
Девяносто девять — это две сажени.
Две сажени на всю группу. На двенадцать проходов. На шесть полков.
Я не знаю, что было в наряде и кто его подписывал. Но всё, что этими девяноста девятью можно было сделать, было сделано ровно наполовину: они разбудили участок и не тронули проволоки.
Ковригин сказал мне это ночью в двух словах, и я тогда записал его слова, признав их верными.
Признать верным — одно.
Сидеть в яме и слушать, как это сбывается по секундам, — другое.
За эти двадцать минут я не сделал ничего и не мог сделать ничего.
Ни отменить, ни сократить, ни перенести. Всё было решено трое суток назад людьми, из которых одного я видел час, а других не видел вовсе.
Без двадцати девять огонь кончился.
Немец ответил через минуту с четвертью — я засёк — и ответил не по цепи, а по нашим ходам сообщения и по тылу, то есть туда, откуда, по его расчёту, мы должны были выходить.
Он ошибся на два часа: мы вышли ночью и лежали перед ним с шести.
Это была единственная вещь за то утро, в которой мой вчерашний счёт дал полку прибыль.
В девять без десяти пошли.
Я не видел ничего.
Метель, двести саженей, серая муть, и в этой мути — ничего, что можно назвать боем: ни цепей, ни бега, ни криков.
Всё, что у меня было, — провод и часы.
Донесение приходит так. Стык вызывает, Опарин повторяет вслух то, что слышит, я записываю, Опарин подтверждает приём.
От того, что случилось, до того, как я это записал, проходит от полутора до трёх минут — я засекал.
Три минуты в бою — это половина роты, прошедшей проход, или половина роты, лёгшей перед ним, и по донесению не разобрать, что именно.
Оттого всё утро я знал не то, что происходит, а то, что произошло три минуты назад.
Всякий, кто когда-нибудь скажет мне, что штаб не понимает обстановки, услышит от меня это число.
Первая рота: вышли без десяти девять, у проволоки без четырёх, в окопе в девять с минутой.
Одиннадцать минут на полтораста саженей и на проход.
Я поставил это число рядом с моей нормой и увидел, что моя норма к нему отношения не имеет: у них проход был готов — не мною и не в час атаки, а вчера ночью, потому что Одинцов после моего же рассказа послал резчиков загодя.
Узнал я об этом только здесь, в яме, из донесения.
Мне он не сказал.
И правильно сделал: сказал бы — я стал бы считать, а считать было некогда и нечего. Резчиков, годных резать в темноте и загодя, у него было на два прохода, и он послал их туда, где рота выходила первой.
В яме я первым делом почувствовал не радость, а укол: моё правило исполнено, и исполнено помимо меня, и даже не сообщено мне.
Укол я отметил и вычел, потому что он не относился к делу.
Вторая: восемь минут.
Третья: двенадцать.
Четвёртая — двадцать шесть.
Я ждал этого числа со вчерашнего вечера и всё-таки записал его дважды, потому что рука не поверила.
Двадцать шесть минут — это очередь. Двести человек через два прохода вместо четырёх, стоя на открытом, под тем самым ответным огнём, который немец открыл через минуту с четвертью после конца подготовки.
Из этих двадцати шести минут восемнадцать они простояли.
Восемнадцать минут стояния на открытом под этим огнём.
В первой, ещё неполной сводке за первый час стояло около полутораста выбывших, включая тех, с кем потеряли связь; шестьдесят один — четвёртой роты.
Из моих ночных двадцати минут задержки вышло восемнадцать. Я ошибся на две минуты в свою пользу.
Всё, что я сосчитал ночью, сбылось в точности, и точность эта была того сорта, которой не радуются.
Донесения шли ровно, и по ним я к десяти часам знал про своё дело больше, чем знал бы, стоя в цепи.
Стоя в цепи, человек видит двадцать шагов вправо и двадцать влево и ничего не знает про соседнюю роту. Я же имел все четыре роты столбиком, с часами, и мог сравнить.
Это и есть та единственная выгода, ради которой человека сажают в яму позади и дают ему провод.
Другой выгоды нет никакой.
Вторая рота прошла за восемь минут.
Восемь.
Я переспросил Опарина, и он переспросил стык, и стык подтвердил: восемь.
Во второй резали трое, по очереди, меняясь на счёт двести. Счёт вёл Хабибуллин.
Во второй вышло восемь минут, в третьей — двенадцать. Во второй менялись резчики. Сколько из четырёх минут дала смена, а сколько сам проход, я пока не знал.
Но правило стоило проверить ещё в одной роте. Ночью я этого не сделал.
Во всех четырёх поставить было нельзя: ножниц шесть на роту, и на три пары в проход их хватает ровно на два прохода из четырёх.
Но ещё в одной роте, кроме второй, оно бы прошло, и я это ночью видел и не сделал — оттого, что боялся ломать связки, которые сам же и калибровал за час до того.
Одна рота, четыре минуты. Переводить их в людей по одному утру было бы притворной точностью; довольно того, что эти четыре минуты люди простояли под огнём.
