Акционер (СИ) - Коллингвуд Виктор
— Ветер крепчает, сэр. Разрешите убрать последние паруса?
Коммодор бросил взгляд на тёмное небо. Да, под парусами в такую погоду — чистой воды самоубийство. Но дрейфовать в этих водах ничуть не лучше: может кинут на скалы. К тому же русские уходят быстрее, чем он рассчитывал…
— Нет, — отрезал Фрейзер, отворачиваясь.
— Но, сэр… — начал Филлипс.
Взгляд коммодора оборвал его на полуслове. Лейтенант вернулся на пост.
Фрейзер снова уставился в пенные барашки на злой короткой волне. Сквозь вой урагана в ушах снова и снова звучал полумрак кабинета в Уайтхолле — сухой скрипучий голос Первого лорда Адмиралтейства Сент-Винсента, бивший по нервам хлестче ледяного ветра: «Никаких пленных, никаких следов. Просто расстреливайте их, пока не пойдут на дно».
Пролив Дрейка был бы идеальным местом. Среди льдов, рифов и убийственных ветров мыса Горн он мог бы всадить в «Надежду» и «Неву» полный бортовой залп — и никто в мире, включая самого Александра I в далёком Петербурге, не задал бы лишних вопросов. Гибель русской экспедиции списали бы на шторма — как некогда списали несчастного Лаперуза. Идеальное убийство, идеальное алиби.
Теперь оно упущено.
И государственный интерес — убрать конкурентов Британской империи — намертво сплёлся с личным, обжигающим.
Перед глазами снова всплыл «Уайтс». Зелёное сукно карточного стола. Дерзкий выстрел в оранжерее, разбивший бокал прямо в его руке. И этот наглый русский граф, публично унизивший не только его, Фрейзера, но и самого принца Уэльского.
«Я перебью вам мачту, коммодор» — насмешливый голос графа Толстого звенел в ушах.
Тонкие губы Фрейзера скривились. Сукин сын!
Увы, океан огромен. Искать две скорлупки на бескрайних просторах — задача, от которой кто угодно сошёл бы с ума. Но Фрейзер был прагматиком и понимал морскую математику. Корабли — не призраки. Это дерево, парусина и живые люди. После перехода вокруг Горна русским неминуемо понадобятся пресная вода, свежее мясо и спокойная бухта для ремонта.
Куда пойдёт этот тип, Крузенштерн? Под защиту испанских пушек в Вальпараисо? Рискнёт сунуться на Маркизы? Или сразу на Сандвичевы острова?
Ничего. Он выследит их, где бы они ни спрятались. Достанет и пустит на корм акулам. А надменный голос русского графа навсегда захлебнётся в солёной воде.
В этот миг океан преподнёс сюрприз — как раз их тех, чем давно славятся эти воды.
Ветер внезапно сменил направление. Шквал чудовищной силы ударил «Кастору» прямо в скулу — тяжёлый фрегат жалобно застонал и едва не лёг бортом на воду.
Раздался треск — оглушительный, как пушечный выстрел.
Фрейзер резко вскинул голову. Фок-мачта, не выдержав, переломилась с грохотом. Исполинский ствол, увлекая за собой мешанину из рваных парусов, такелажа и лопнувших вант, рухнул на палубу — чудом не раздавив расчёты у орудий.
Корабль потерял ход. На мостике повисла оцепенелая тишина, сквозь которую прорывались лишь вой урагана и крики покалеченных матросов на шкафуте.
«Я перебью вам мачту, коммодор…»
Фрейзер словно наяву услышал сквозь рёв шторма издевательский смех графа Толстого. Проклятый русский будто напророчил.
Коммодор медленно стёр с лица ледяные брызги. Потеря мачты рушила всё. Продолжать преследование через весь Великий океан с таким увечьем — самоубийство.
— Топоры! Рубить обломки! Освободить палубу! — рявкнул он, и стальной голос мгновенно вывел команду из оцепенения.
Вахтенный лейтенант подошёл бледный, нервно сглотнул:
— Сэр… Нам срочно нужна верфь и строевой лес. Прежним курсом идти невозможно.
— Я вижу, лейтенант, — процедил Фрейзер сквозь сжатые зубы, не отрывая взгляда от изувеченной палубы. — Меняем курс. Правим к берегам Чили. Вальпараисо. Будем чиниться у испанцев.
Крузенштерн получал огромную фору. Русские уйдут далеко — это было очевидно. Но Фрейзер не думал сдаваться. Потеряв мачту, он обрёл кое-что другое: фанатичную, холодную решимость, которую никакой шторм не мог выдуть из него.
Охота не закончилась.
Британская империя умеет ждать.
Глава 16
Утро я встретил в таком настроении, в каком раньше, в 21 веке, просыпался после крупного выигрыша, удачной сделки или снятого с имущества ареста.
Корабль тихо поскрипывал на невысокой волне, каюта пахла морской водой, ромом, и кокосовым маслом на женских телах. Рубаха моя валялась где-то под пушкой, штаны — на лафете. На орудийном порту трогательно болтались развешенные в ряд три юбочки из травы.
Рядом лениво ворочались мои дикарки.
Одна, (кажется, ее звали Хина), лежала поперёк гамака, как кошка на хозяйском диване. Другая, Моана, устроилась на полу, подложив под голову мой сюртук. Теа, самая весёлая и самая бесстыжая из всей троицы, спала у пушки, обняв деревянное колесо лафета.
Ндаа… Вот что значит двадцать один год!
Внутри меня, конечно, всё ещё сидел усталый пятидесятилетний мужик, измотанный нервотрепками, следователями, преследованиями, организм которого, когда моя Аллочка начинала строить глазки, подавал служебные записки: «отдохни чувак, ресурс исчерпан».
Но снаружи-то был Федька Толстой! Молодой, дурной, и, в некоторых местах, крепкий, как лом. Все работает как надо, без жалоб, без переговоров и разной замудреной химии. Ночью мое тело вело себя так, будто его только вчера выдали со склада.
Короче, никто из этих трех дамочек не уйдет обиженным. Все получили, что заслуживали. Моана вон даже два раза. Аж гордость разбирает.
В памяти всплывали обрывки ночи. Как Хина, первой полезшая в гамак, едва не перевернула его вместе со мною. Как Моана долго трогала пушку и что-то удивлённо щебетала, явно не понимая, зачем русские держат в спальне такую здоровенную железную трубу. А потом Теа обнаружила орудийный порт, увидела чёрную тёплую воду за бортом, и открыла для себя новый способ ночных морских купаний.
Всю ночь мы поочередно занимались тем, чем обычно занимаются ночью молодые красивые мужчины и женщины, потом ныряли по очереди через порт, плескались в тёплой воде. Хохотали, гонялись друг за другом, трахались. Мокрые, солёные и довольные возвращались обратно. Мой сосед, Левенштерн, благоразумно не показывался в каюте до самого утра. Наверно, отбывал епитимью за непочтительное обращение с местными монаршими особами.
Короче, утро прям задалось. Мир прекрасен, море ласково качало «Надежду», а в каюте томно валялись три веские причины никуда не вставать.
Пока я рассматривал в полутьме дикарок, Хина первой открыла глаза. Увидела, что я смотрю на неё, и улыбнулась так довольно, будто захватила русский шлюп на абордаж.
— Ну что, красавица, — пробормотал я, проводя ладонью по её плечу, — жива?
Она, разумеется, ничего не поняла, только засмеялась и ткнула меня пальцем в грудь.
Моана поднялась, потянулась, ничуть не стесняясь ни меня, ни пушки, ни Господа Бога. Взяла мои дымчатые лондонские очки, нацепила на нос и важно посмотрела на Теа. Та захихикала, села, потянулась к футляру с пистолетами.
Вот тут пришлось вмешаться.
— Э, нет, радость моя. Это не игрушки.
Мягко, но быстро убрал футляр подальше. Девчонка обиженно надула губы, но тут же переключилась на мои часы и стала разглядывать крышку, будто в ней прятался маленький дух.
Красота.
Ещё немного — и можно было начать всё заново. Вообще, по всем законам физиологии сил у меня уже быть не должно. Но организм графа Толстого, похоже, законов не знал и знать не желал, лишь лениво интересовался: «И это всё?»
И вот пока я раздумывал, не оказать ли внимания дамам еще разок, в переборку поскреблись. Тихо так. Осторожно.
Ну что за люди? Вот куда их в такую рань несет?
— Архипыч? Ты? Нет, бриться не будем. Даже не начинай.
Но за дверью что-то пискнуло девичьим голосом.
Значит, не Архипыч.
Хина мгновенно оживилась, соскользнула с гамака, и с вопросительной интонацией ответила через дверь.
