Мировая война (СИ) - Старый Денис
Через некоторое время становилось ясно, что свободное направление выбрали за них. Башкиры гнали турок так, как степной охотник гонит стадо к заранее выбранному месту, а впереди уже появлялись калмыки. Те тоже не бросались в бессмысленную рубку, пока противник сохранял хоть какое-то подобие порядка. Они показывались на направлении движения, заставляли толпу снова менять курс, отступали, возникали в другом месте.
Турки постепенно начинали понимать страшную вещь: русские не просто наступают, их ведут. Ведут туда, куда нужно русским. Лес, который ещё недавно казался спасением, оказался отрезан, дорога на юг уже перекрывалась, а далеко впереди, почти у самого горизонта, начали появляться первые части Лесли.
Центр…
— Бах-бах! — прогремел слаженный залп, который, казалось, должен был уничтожить всех турок по центру.
Но ещё оставались. Контуженные, испуганные или решительные, но оказавшиеся без командиров.
— Штыки! За Веру, за Царя, за Отечество! — подымал в бой людей дивизионный комиссар.
— Ура! — раздалось громогласное, и русские бойцы ринулись в бой.
У каждого ружьё со штыком, у каждого десятого — пистолет. Такой огневой мощи не имела ни одна армия мира.
Русские бойцы летели, создавая впечатление неотвратимости смерти для турок. Кто из них ещё не впал в ступор, начали разворачиваться к русским спиной. Получали у них же пистолетные пули. Попутно кололи турок, которые не побежали, но и не организовались для хоть какой обороны. Русские шли дальше, нет, они бежали. К своей славе, к Победе!
Матюшкин долго смотрел в бинокль вдаль, затем опустил его.
— Успел всё-таки, — произнёс он с тихим удовлетворением. — Авантюрист чёртов.
Кого именно он имел в виду из тех, кто повёл войска в обход и теперь преграждал путь турецкому отступлению: генерала Лесли или австрийского фельдмаршала Савойского, никто не понял. И переспрашивать не решились.
Стоявший рядом штабной офицер позволил себе улыбнуться, но фельдмаршал уже снова смотрел на поле.
Капкан захлопывался.
Однако турецкая армия ещё не была разбита. Возле Журжи они сумели собрать несколько тысяч янычар и остатки регулярной пехоты. Кто-то из старших османских командиров сохранил достаточно воли, чтобы вытащить людей из-под ракетного удара, собрать знамёна и повести войска навстречу русским колоннам.
Передовой русский батальон, двигавшийся несколько быстрее остальных, первым наткнулся на эту массу и остановился. Командир не стал растягивать людей в тонкую линию: две головные роты развернулись шире и открыли огонь, пока остальная часть батальона сохраняла глубину, а соседняя колонна уже ускоряла шаг, заходя уступом справа.
Стрелки рассыпались впереди, стреляя по офицерам и знаменосцам, лёгкие орудия выкатились в промежуток и дали картечь, но янычары продолжали идти. Они падали десятками, переступали через убитых, отвечали огнём, а затем с криком бросились вперёд, надеясь опрокинуть головную русскую часть до подхода остальных.
Передняя часть русского батальона дрогнула не от страха — от физической силы удара. Люди столкнулись на расстоянии вытянутой руки, и огнестрельный бой мгновенно превратился в рукопашный. Штыки, сабли, приклады, топоры, пистолетные выстрелы почти в лицо.
Молодой капитан, стоявший впереди, попытался отбить удар янычарской сабли шпагой, клинок переломился почти у гарды, и офицер едва успел отшатнуться. Турок снова поднял саблю, но рядом грохнул выстрел, и янычар рухнул.
Солдат, выстреливший почти через плечо капитана, отбросил разряженное ружьё назад, выхватил короткую пехотную саблю и, увидев ошалевший взгляд офицера, хрипло выкрикнул:
— Ваше благородие, потом благодарить будете! Справа лезут!
Капитан даже не успел ответить. Он поднял обломок шпаги и первым повернулся туда, куда указывал солдат.
В этот момент подошла соседняя колонна. Она не стала останавливаться и вести долгую перестрелку, а, получив приказ, ускорила шаг, последние десятки метров прошла почти бегом и ударила янычарам во фланг.
И вот тогда над полем впервые по-настоящему раскатилось русское «ура». Не отдельный выкрик и не попытка офицера подбодрить своих — голос целого батальона, подхваченный следующим. Вторая колонна ударила, за ней в образовавшийся промежуток уже входила третья.
Косой порядок русского наступления начал работать именно так, как рассчитывал штаб: турки ещё дрались с первой частью, когда на них наваливалась следующая, затем ещё одна. Причём каждая новая колонна приходила не прямо в уже забитую людьми мясорубку, а немного сбоку, расширяя прорыв и заставляя османов снова и снова менять фронт. Русские не пытались охватить всю турецкую массу одинаково сильным огнём — они последовательно проламывали один участок.
Янычары оказались достаточно стойкими, чтобы не побежать после первого удара, затем выдержали второй, но третий уже заставил их пятиться. Русские батальоны, почувствовав это, усилили нажим. Командиры теряли людей, сами падали, их место занимали следующие; барабанщики били наступление почти среди рукопашной, штурмовые команды обходили завязший бой и рвались дальше к крепости.
Над головами свистели русские и турецкие ядра, сзади продолжала работать дальняя артиллерия, но здесь, внизу, всё решали уже несколько десятков шагов земли и способность людей сделать ещё один шаг вперёд, когда тело кричало остановиться.
Матюшкин видел, как турецкий порядок начинает ломаться, и почти одновременно заметил другое: справа группа сипахов, сумевшая обойти казачьи сотни, вырвалась к русским телегам. Там находилась одна из мобильных батарей, не успевшая уйти после нескольких выстрелов.
Каронада была уже заряжена, но при поспешном развороте колесо попало в яму, ось хрустнула, телегу перекосило, а лошади шарахнулись. Командир группы махал людям, приказывая бросить орудие и отходить, но молодой бомбардир вцепился в лафет и заорал, что пушку туркам не отдаст. Ему сначала ответили отборной руганью, потом второй номер молча схватился за колесо, третий подставил плечо, и расчёт вместо бегства начал разворачивать искалеченную каронаду вручную.
Сипахи были уже совсем близко. Отдельные всадники вырвались вперёд, один русский штуцерник с колена снял первого, второй выстрелил и промахнулся, после чего схватился за повод лошади, готовясь вытаскивать товарищей.
— Заряжена⁈ — проорал командир батареи.
— Заряжена! — надрываясь, ответили ему.
— Тогда какого чёрта вы её толкаете⁈ — взревел командир, указывая саблей на приближающихся сипахов. — Наводи прямо так!
Каронада лежала почти боком, но ствол удалось довернуть. Артиллерист прижал запал, выстрел перевернул лафет окончательно, зато картечь ударила по сипахам почти в упор. Передняя группа исчезла в дыму и пыли, а через мгновение сбоку на потрясённых турок налетели калмыки.
Калмыцкий всадник промчался настолько близко от русского расчёта, что один из артиллеристов успел увидеть его оскаленное лицо. На полном скаку тот наклонился, подхватил с земли выпавшую саблю, выпрямился и крикнул по-русски, не замедляя коня:
— Живы⁈
Артиллеристы, ещё оглушённые собственным выстрелом, ответили нестройно, что вроде живы.
— Тогда чего лежите⁈ — расхохотался калмык, уже проносясь мимо. — Война ещё! Потом лежать… дома, с женой.
Он умчался за остальными, а несколько секунд спустя молодой бомбардир, всё ещё державшийся за перевёрнутую каронаду, неожиданно захохотал. Сначала один, потом второй. Таким показался калмык наивным, ещё и смешно, со страшным акцентом говорил на русском языке.
Командир батареи посмотрел на своих людей, на изломанную ось, на уходящих калмыков и тоже усмехнулся.
— Слышали человека, — сказал он, вытирая закопчённое лицо рукавом. — Чего разлеглись? Ствол снимайте. Телегу потом найдём, если турки её раньше на дрова не разберут.
У Журжи тем временем штурм уже дошёл до стен. Турецкие пушки отвечали, но после ракетной и артиллерийской подготовки их осталось слишком мало, а русские батареи методично выбивали одну амбразуру за другой. Штурмовые колонны двигались к нескольким заранее выбранным участкам, таща лестницы, мешки, фашины и заряды.
