Патриот. Смута. Том 19 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич
— Пусти! — Выкрикнул бывший подьячий. Раз человек так надрывается, дело — то важное.
Двери распахнулись, и с поклоном пролезая в проем, пред очами заместителя государя предстал молодой парень, вестовой. Григорий знал его, это был один из нескольких бойцов, отправленных в Троице-Сергиеву лавру приглядывать там за одним монахом. Бывшим царем, Шуйским.
Предвидя неладное и самое худшее, зубы подьячего скрипнули.
— Как не вовремя. — Вздохнул он.
По лицу он уже понимал, случилось что-то нехорошее. Совсем плохо. Отвратительно. И в купе с тем, что творилось в Москве, он так же понимал, это совсем не случайно. Зреет что-то неладное. Заговор, бунт. А что он мог сделать? Ведь за таким стоят никто иные, как князья да бояре. Их прижать он не может. Как? Человек простой, с Поля, с Дона. Да, не казак. Дворянин, подьячий, посаженный на землю человек служилый. Но без роду, без племени знатного. Как такому против московской элиты вставать? Кто за него встанет? Да даже если и встанут, то что? Резню устраивать?
— Милостивый государь, Григорий Неуступыч… — Парень был бледен. — Не вели казнить. — Он бухнулся на колени, лбом приложился к полу.
Точно! Все очень-очень-очень… Плохо!
Григорий не вставал, смотрел на него с приущим скепсисом.
— Какой я тебе к… — Он осекся, кашлянул. Недобрый знак черта в суе вспоминать. Сила нечистая она того только и ждет, за язык схватит. — Говори, что стряслось.
— Убили.
— Кого? — Не понял вначале Тарарыков. Но почти сразу осознал всю суть сообщения. — Шуйского?
— Да. Ночью пробрался кто-то к нему и горло. От уха до уха. Не доглядели мы. — Говоривший, начавший было разгибаться, вновь пал ниц, прижался головой к земле. — Не доглядели, отец наш, прости, не вели казнить. Хоть в Сибирь, хоть в войско, хоть на Поле. Но жизни не лишай. Не сберегли.
— Так. — Григорий вскинул руку. — Давай по порядку. Что там было, как случилось? С вечера что и как?
— Да что с вечера? — Начал сбивчиво вестовой. — Он же и не ходит особо. Два дня назад его на носилках выносили. Его же там обмывают, ухаживают. Лежит лежнем, плачет ночами, кричит. Иногда смеется. Проклинает. Молится. — Голос стал тише. — Словно бесы в нем наружу рвутся. Место — то, святое. Великое место. Ляхам не далось. И вот. Из этого бесов — то гонит.
— Ты по существу. — Поморщился Григорий. — По существу и по делу.
— А. Прости отец наш, не вели казнить. — Вновь уперся головой в пол вестовой, чуть разогнулся, продолжил. — Проглядели мы. Вечером значится покормил его инок. Их к нему трое приставлено. Ну и нас четверо, стало быть. Покормил и ушел. Да и мы спать ушли.
Григорий смотрел на все это с некоторым удивлением. Так с ним еще никто ни разу не общался. Да, уважительно было дело. Но чтобы как с самим царем прямо. Чтобы в ноги падали, и вот так вот. Нет, как же непривычно. А говоривший тем временем продолжал:
— Спать? — Вскинул глаза Григорий.
— Ну как? У нас же смены. У входа караулим. Один. Остальные спят. Ну и поутру, с рассветом, тот кто заступал, видит… Лежит.
— Кто? Фрол. Сменщик.
— Живой?
— Живой. Но дух выбит. Бледный весь. Васька нас всех.
— Васька, это кто?
— Это тот, кто заступал, милостивый государь.
— Короче. — Много слов, мало толку. — Давай.
— Фрол живой оказался. Шишка на голове. Кровь на волосах. Шапка его спасла. И господь. — Вестовой перекрестился. — Господь миловал, сберег. Ну и мы туда, вниз. А там крови. — Шмыгнул носом. — Море. Все залито, весь пол кельи. И не дышит Шуйский.
— На свет выносили?
— Да, монахов звали, вынесли при них. Горло распорото, от уха до уха. Порез ровный. Очень острым ножом резали его. И. Самое главное. Не кричал он. Не слышал никто ничего.
— Так. — Григорий приложил пальцы к вискам, потер их. — Так. Монахов допросили?
— Други занимаются. А я сразу к тебе. Путь — то не длинный. С рассвета летел. Лошади устали. Еле стоять могут.
Да что же это творится?
— Так, а этот ваш, Фрол. Кого видел, что говорит?
— Да что? — Вздохнул вестовой. — Мы его по хорошему. Он в отказ. Не помню ничего, не видел мол. Темно. Стоял, а потом вы. Все. Ну… — Протянул, вновь согнулся к полу. — Мы его малость плетью отходили, для порядка.
— Это охранника?
— Да, с шишкой. Пару плетей дали, и он кричать начал.
Понятно что от плетей кто хочешь заорет. Мда. Своего товарища бить, чудные охранники. Перетрусили они явно. Раз один провинился, то все виноваты. Вот и решили все на одного свалить.
— Так что кричал?
— Молил не бить больше. Кричал, что не видел никого. Темно, ночь. Стоял. Может придремал. Не помнит. Но вроде говорит ничего, только ветер и тут шаги, вроде камень упал. Он поворачиваться, за саблю рукой, рот открыл и с другой стороны ка-а-ак. И упал. И все.
— Из монахов никто ничего не видел?
— Да после осады они как-то дозор особо не держат. Так, на стенах иногда. Но. Там после осады — то и штурмов к стенам подобраться попроще стало. Веревку закинь и один перелезет.
— Беда. — Процедил Григорий. Провел рукой по лицу. — Ой беда. Так, а к нему приезжал кто?
— Да. Мы все записывали. Романов ездил, значит, почти сразу. Был сам патриарх, стало быть. Потом пара бояр еще. Буйносов-Ростовский. Этот с нами говорил, пояснил, хотя мы и не спрашивали. Пояснил, что речь о сестре его и дочери их. Но говорили они там совсем немного. Заревел болезный, запричитал и… Ну и князь того. Уехал, значит. — Говоривший перевел дыхание. — Ну а на днях совсем, татарин этот. Хан касимовский и воевода над стрельцами. Этот. Воротынский вроде. У нас же это. Записано все.
Он похлопал себя по груди, потом саданул по лбу.
— В сумке седельной бумаги. Игорь Васильевич не запрещал. А патриарх разрешил. Ну и о здоровье болезного испросить. Вроде дело — то богоугодное.
— Да. А вот зарезать болезного…
— Не вели казнить! Лучше в Сибирь! Мы отслужим! Мы что угодно! Братья сейчас ищут, землю копают. Может… — Он сбился. — Может найдут.
Какого черта к Шуйскому ездило так много народу. Отчего Гермоген не запретил посещения? Показать всем и каждому желающему строить козни Игорю, что прошлый царь уже вовсе и не царь. Немощный монах, который и ходить — то не может, не то что царством править.
— Плохо. Очень плохо. — Мотнул головой Григорий.
А тут за окном послышался звук набата. Заржали лошади. День шел к вечеру и что-то в Москве начало твориться. Вестовой замотал головой, пытался понять что же происходит. Ну а Григорий, прочитав про себя краткую молитву, позвал людей.
— Чего там?
— Набат бьет. — Пожал плечами дежуривший дьяк.
— Это я слышу. — Со вздохом проговорил бывший подьячий. — Случилось чего?
— Так… Так то да.
— Так то, что? — Передразнил его Григорий.
— Набат.
Бывший подьячий вздохнул.
— Ладно. Иди разузнай и быстро доложи. Еще людей пошли, чтобы Фарнсуа ко мне привели и прикажи стражу усилить. Гарнизон кремля в готовность. Мало ли что.
Дьяк уставился на Григория, не очень понимая о чем он.
— Тебе повторить? — Зло выкрикнул доведенный чудаковатостью и недалекостью подчиненного Тарарыков. — Действуй.
— Да. Есть. Бегу. — Он умчался, а вестовой из Троице-Сергиевой лавры вновь уперся лбом в пол.
— Так, пока ждем вестей. Давай еще раз по порядку обо все. И бумаги неси.
Как только все посланцы разъехались, кто во Псков, кто к новгородскому Порхову, я отправился говорить с Сапегой. Денек сегодня выдался суматошный. Столько людей, со всеми поговори, продави, выбей то, что тебе нужно. Радовало, что войско мое скоро будет здесь. Ну как скоро, несколько дней. Но все же лучше, чем ничего. Без него входить во Псков было опасно. Пять сотен человек конечно сила, но в закрытом городе их могли осадить в кремле или в поместье. Мало ли что могло случиться. Пока что псковичи не вызывали полной уверенности в лояльности. Да и новгородцы тоже, хотя вторые все же меньше. Но тоже темнили.
