Афоня. Старая гвардия. Дилогия (СИ) - Гуров Валерий Александрович
Бизнесмен дернулся, начал качать пальцем в воздухе.
— Ты пожалеешь, старый урод, — процедил он сквозь зубы. — Я тебя сгною…
Я не дал ему договорить. Коротко, точно съездил ему пистолетом по зубам.
На!
Рыжий попятился, умываясь юшкой. Выпучил на меня глаза, словно не веря в то, что такое в принципе возможно.
— Я жалею только о том, что вообще согласился встретиться, — ответил я холодно. — Пошел на хер, вражина!
Да, я понимал, что будут последствия и что остаток своих дней я теперь проведу за решеткой… но решение было принято.
Делегация засобиралась на берег. Кореец, который до этого пытался держать лицо, практически обделался от страха. Побежал, скрючившись, прикрывая голову папками с контрактами.
— Сяо ляо… — испуганно визжал он.
Я стоял у борта, глядя им вслед. Бизнесмен спешил, кореец бежал, а офицер семенил за ними, оглядываясь через плечо. В свете солнечных лучей поблескивали звездочки на погонах. Ещё придерживал фуражку…
Я выдохнул и опустил пистолет.
Я не слышал, как тикал таймер, но звук его щелчков отдавался в голове. План был простой — потопить катер, не дать овладеть им проклятым буржуям. Не будет такого, что советский военный корабль пойдет на металлолом, а секретные технологии попадут в руки врага!
Мой план был прост, как пять копеек. Дождаться, когда предатели внемлют предупреждению и побегут, сверкая пятками. А потом сделать… большой ба-бах, с берега наблюдая за тем, как тонет мой корабль.
Честно? Я не собирался дать возможности предателям швырнуть меня в тюрьму. Как подобает настоящему офицеру, я раздумывал и над тем, чтобы уйти вместе с катером под воду.
Но нет…
Уходить никто не собирался. Рыжий, добежав по сходням, начал что-то рассказывать браткам, обильно жестикулируя. Братки засуетились, бросились к машинам, начали открывать багажники. Замелькали автоматы, а вот и кое-что поинтереснее… РПГ.
Видать, тоже готовились, гады. Козырев предупредил? Мразь такая. Удушил бы этот свиной потрох своими же руками!
Я слышал магнитофон сквозь шум:
— Мой адрес — не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз… — пели «Самоцветы».
Не было времени на долгие размышления. Корабль был мой, и пока я дышу, он останется под флагом Родины.
Я подошел к резервному посту управления, к визирной колонке с коллиматорным прицелом. Я понимал, что на всё про всё у меня остается чуть больше сорока секунд.
Первый залп дал по колесам первой машины. Резина взорвалась, тачка тяжело просела. Второй залп пришелся по баку второй машины. Огонь вспыхнул, рвануло!
Машины занялись одна за другой.
Кореец и бизнесмен метнулись прочь с причала, братки задергались, ругаясь и ища укрытие. Кто-то отстреливался, кто-то рванул к ближайшим ящикам, но я видел, что страх сковал их. Но у одного громилы, шкафа-шифоньера, душку оказалось чуточку поболе. Он ответил выстрелом из РПГ — первый выстрел прошёл низко, рванул по палубе, слизал рубку на корме. Дым и раскалённые осколки посыпались на палубу. Затем последовал второй — ударил в борт катера.
Я же давил на спуск, кроша причал и изменщиков родины в капусту.
Тра-та-та-та-та!
Очередной выстрел взбух осколками в нескольких метрах от меня. Горячая волна окатило тело, у меня резко свело грудь. Я отшатнулся, но пальцы всё ещё давили на спуск.
Бах! Бах! Бах!
— За Родину! За Сталина! — кричал я.
Казалось, что дыхание рвётся и идёт трещинами, что весь мир уходит в серую вязкую кашу, и в ней остаётся только один звук — песня, которая шла из магнитофона.
— … мой адрес — Советский Союз…
Воздуха стало меньше, а мир сузился до линии прицела.
Потом все стихло внезапно: крики, грохот, дым. Песня вдруг закончилась, и словно замер весь причал.
Рвануло.
Морской воздух, солёный и бесстрастный, будто обнял меня. Я видел, как волны лениво царапают борт, как огонь сжирает немецкие автомобили, горевшие так же, как когда-то горели танки японцев, и черный дым поднимается к небу.
И чувствовал, как жжёт и саднит в груди — там, в душе. Обидно… за Родину обидно.
Мысль скользнула и стала последней, растворившись в пустоте.
Глава 2
Сознание вернулось внезапно. Я распахнул глаза — и увидел над собой черноту, вязкую, бездонную. Вода обжимала меня со всех сторон, холодная и тягучая. Какое-то время я даже не понимал, где верх, где низ.
Но через секунду ориентиры появились. Вверху, далеко, как будто за сотню метров, дрожал бледный, почти призрачный круг света…
А вместе с этим пониманием пришло и другое — мерзкое, обжигающее: кислород у меня в лёгких явно на донышке. На принятие решения остались секунды — не минуты. Если не всплыву сразу, то уйду на дно, как ненужный ржавый якорь.
Смешно было бы — прожить семь десятков лет, пережить тех, кто должен был меня пережить, и в итоге сдохнуть тихо и глупо, задохнувшись в морской пучине.
Ну уж дудки.
Я нашёл ногами дно. Холодное, мягкое… бр-р-р. Уперся пятками и отолкнулся вверх изо всей силы. Рёбра свело, глаза защипало, уши заломило давлением, но я рванулся, как только мог.
Темень вокруг пожирала, свет сверху пусть едва заметно, но все же приближался. Каждый гребок давался так, будто я выжимал остатки сил из тела, давно привыкшего экономить и работать строго по необходимости.
В груди уже жгло. Лёгкие внутри буквально скукожились, пытаясь выжать хоть одну последнюю молекулу кислорода. Перед глазами поплыли белые искры, похожие на хлопья снега.
Не-е-ет. Не дождётесь…
Пальцы немели, руки наливались свинцом, в ногах расползалась ватная слабость. Всё во мне хотело остановиться, отпустить, позволить телу провалиться вниз — и пускай море делает своё. Но внутренняя злая привычка жить, та самая, что не раз выручала меня в куда более грязных передрягах, не дала сдаться.
Я рванул к свету, борясь с темнотой, с собственным телом, с собственными мыслями о нём как о старом, никчемном. А вот сейчас, выходит, всё ещё цеплялся за жизнь когтями.
И когда в груди уже что-то оборвалось, а зрение сузилось до едва заметной полоски блеска… вода вдруг раздвинулась над головой. Ледяной воздух ударил в лицо. Я вырвался наружу.
Первый вдох был не вдохом — рыком. Как будто меня тащили к мёртвым, а я отбрыкался и вернулся туда, где есть жизнь. Воздух ворвался в грудь обжигающим, болезненным, но таким сладким напоминанием, что жизнь, какая бы кривая ни была, ещё держит меня за шиворот.
Я захлебнулся, снова вдохнул — уже ровнее, глубже, и только теперь понял, что жив. Но море, сквозь которое я прорвался, теперь тихо плескалось рядом, будто проверяло — не передумал ли.
Лёгкие горели, с каждым вдохом пульс в висках из сплошного грохота превращался во всё более четкий ритм, и голова понемногу становилась яснее.
Нет уж, увольте… хрен я вот так просто сдамся. Не на того напали….
В памяти тут же вспыхнула последняя картина перед тем, как меня вырубило. Вспышка — яркая, как огонь сварки. Катер, мой родной, боевой, горящий, но всё ещё дерущийся. Немецкие иномарки, пылающие на берегу. И, главное, перекошенные рожи этих упырей — молодых, наглых, уверенных, что им уже весь мир принадлежит.
Ага. Как же. Хрен вам, а не катер ВМФ СССР, гниды-нувориши.
Я оглянулся. Вернее, попытался оглянуться, чтобы не хлебнуть воды. Волны тихо плескались вокруг, ровные, спокойные и такие обманчивые. Будто я не посреди чертовой морской пучины, а в санаторском заливе на вечерней прогулке.
Небо было чёрное, усыпанное звёздами, но как я ни вглядывался, я не увидел ни клочка дыма, ни единого отсвета пожара. Обломков тоже не было. Да и вода чистая, без масляных пятен. Обломков нет…
Вообще ничего.
Чистая гладь… словно катер не взрывался, а машины не горели. А братков этих в принципе не существовало.
И самое мерзкое — практически не было видно берегов. Море вокруг меня тянулось сплошной водной гладью, как будто бы я вынырнул не там, где ушёл под воду, а черт знает где.
