Красный генерал Империи 3 (СИ) - Смолин Павел
Я кивнул.
— Я Вам скажу, что у нас в эти месяцы. У Алексея ещё в феврале случился кризис, на который Александра пугалась. Он упал в саду, ушиб колено, и у него началось сильное кровотечение в сустав. Доктор Деревенко с ним работал две недели, остановили. После этого Александра в течение трёх недель не отходила от него. Сейчас он лучше, но не совсем хорошо. У него на колене держится отёк, который то проходит, то возвращается. Доктор Деревенко говорит, что это будет с ним всю жизнь. У него с гемофилией каждое ушибление — событие.
— Я знаю, Государь.
— И я к Вам с вопросом. У Вас в Хабаровске был доктор Кречетов. Я о нём знаю по Вашим письмам. Я о нём знаю по тому, что Витте сын у него три года назад вылечился. Я к Вам с вопросом: можно ли его в Петербург ещё раз вызвать. Для Алексея.
Я долго смотрел на государя.
— Государь. Я Кречетова вызову. Я ему сегодня же напишу. Он мне в ответ напишет через неделю, я Вам сообщу.
— Спасибо.
— Не за что. И ещё одно, Государь.
— Слушаю.
— Кречетов в гемофилии не специалист. Он по детским болезням специалист. По гемофилии у нас в России нет специалистов, и за границей тоже мало кто этим занимается. Кречетов поможет Алексею по общему состоянию, по укреплению, по режиму. Гемофилию он не вылечит. Я Вас прошу: не ждите от него чуда. Ждите от него хорошего врача.
— Я хорошего врача жду. Чуда я перестал ждать.
— Хорошо.
Мы пожали руки.
Государь у меня в эту встречу мне показался уставшим, но не сломленным. У него в эти месяцы шла тяжёлая работа со всех сторон, и он её несёт. У него получалось. У него на лбу была та морщина, какая у него появилась в шестом году, но в глазах было то самое спокойствие, какое появляется у человека, который перестал бояться своего собственного положения.
Я уехал из Александровского дворца с чувством, какого у меня в начале этой петербургской работы не было. С чувством, что государь у меня сегодня показал ту перемену, какую я в нём за эти четыре года пытался укрепить. Он перестал быть нерешительным мальчиком на троне. Он стал работающим человеком, который знает, что у него есть собственное мнение, и который этим мнением может руководствоваться.
В мае Кречетов приехал.
Он сошёл с Транссибирского поезда в своём чёрном пальто, с саквояжем, без всякой свиты. Я его встречал на Николаевском вокзале сам. С нами был Артемий.
— Дмитрий Львович.
— Николай Иванович.
Мы пожали руки. Артемий взял саквояж. Кречетов на меня посмотрел внимательно.
— Николай Иванович. Вы у меня сейчас в смотре нуждаетесь.
— Это после, Дмитрий Львович. Сначала Алексей.
— Сначала Алексей.
Мы поехали к Витте. Я Кречетова поселил у себя, в той же комнате, где он жил в шестом году. Артемий ему перенёс вещи. Кречетов помылся, переоделся, спустился ко мне в кабинет.
— Николай Иванович. Расскажите мне всё, что знаете, об Алексее.
Я ему рассказал. По тем сведениям, что у меня были через государыню-мать, через Павлова (который теперь работал по линии Алексея через доктора Деревенко), и через мои собственные две встречи с Алексеем в государевом кабинете (государь меня в декабре девятого года один раз представил Алексею; мальчик мне в этот раз показался худеньким, бледным, с очень внимательными глазами, и с живой шестилетней улыбкой, когда я ему рассказал короткую историю про нанайцев).
Кречетов слушал внимательно, записывал в маленький блокнот.
Когда я закончил, он сказал:
— Николай Иванович. Я с Алексеем поработаю.
— Спасибо.
— Не за что.
— Когда Вы в Александровский дворец?
— Я хотел бы завтра. Государь меня примет?
— Государь Вас ждёт. Он мне в записке велел Вас принять в любой день.
— Тогда завтра в одиннадцать.
— Сделаем.
На следующий день Кречетов поехал в Царское Село. Я с ним не поехал. Это была его работа.
Он вернулся к шести вечера. Сел в моём кабинете.
— Николай Иванович. Я Алексея посмотрел.
— И как?
— Он ребёнок худой, нервный, но не безнадёжный. У него гемофилия в средней форме, не в тяжёлой. Если ему режим устроить правильный, он у нас доживёт до взрослого возраста, и у него у взрослого возраста кризисов будет меньше, чем сейчас.
— Какой режим?
— Я Александре Феодоровне написал записку на восемь страниц. Я ей в записке расписал всё: сон, питание, физическая активность (умеренная, без падений, без бега, без верховой езды), купание (только в тёплой воде, не дольше пятнадцати минут), психологический режим (без стрессов, без громких разговоров рядом с ним, без выходов в обстановки, где бывает суматоха), и наконец медицинский надзор (один наблюдающий врач постоянно при нём, плюс консультант еженедельно). На наблюдающего врача я ей рекомендовал моего ученика, доктора Боткина, Евгения Сергеевича, сорока трёх лет, из военно-медицинской академии. На консультанта я ей рекомендовал Павлова, раз в две недели.
— И что Александра?
— Александра записку прочла при мне. Спросила несколько вопросов. Согласилась со всем. У меня с ней разговор шёл легко: она ко мне отнеслась с уважением, какое у неё было ко всем людям, на которых ей государыня-мать намекнула с доверием.
— Спасибо, Дмитрий Львович.
— Не за что.
Я долго смотрел на Кречетова.
— Дмитрий Львович. У меня к Вам ещё один вопрос.
— Слушаю.
— Александра при Алексее в эти месяцы посещает старца Феодора, иеромонаха из Оптиной пустыни. Я Вам это знаю говорил в моих письмах в Хабаровск, но коротко. Я к Вам сейчас обращаюсь: что Вы об этом думаете?
Кречетов подумал.
— Николай Иванович. Я думаю, что это хорошо. У Александры натура религиозная, ей старец нужен как нам с Вами нужен умный собеседник. Если рядом с ней настоящий старец, она будет спокойнее. Если рядом с ней спокойная, у Алексея состояние тоже лучше. Гемофилия от молитв не лечится, но обстановка вокруг ребёнка-гемофилика играет крупную роль. Молитвенный режим в семье полезен.
— А если бы вместо старца там был обыкновенный мужик с харизмой?
— Тогда бы Александра у этого мужика подсела на его собственное мнение по любому поводу. И этот мужик бы у неё получил влияние, которое в государственных делах нам было бы вредно.
— Это и было моё решение.
— Я слышал. Я Вам в этом решении поддержку.
— Спасибо.
— Не за что.
Кречетов в Петербурге пробыл три недели. За эти три недели он съездил в Царское Село ещё четыре раза. Каждый раз привозил мне отчёт. Алексей под его наблюдением и под надзором Боткина с июня начал чувствовать себя ровнее. Не лучше — гемофилия не уходит. А ровнее: у него больше не было резких подъёмов и обрывов, какие были в феврале и в марте. Это значило, что психологический режим работает.
В конце мая Кречетов поехал обратно в Хабаровск. На прощание он мне сказал в моём кабинете:
— Николай Иванович. Я Вам последнее скажу.
— Слушаю, Дмитрий Львович.
— Вы у меня тоже не вечный. У Вас сердце за последние два года сдало на десять-пятнадцать процентов. Я Вам новую дозировку дам Павлову. Вы у Павлова под наблюдением, я в нём уверен. Но Вы у меня к двенадцатому году, я Вам это говорю с врачебной прямотой, должны прожить с большой осторожностью. У Вас в двенадцатом, по Вашим планам, будет крупная работа. Я Вас прошу: на эту работу пройти Вы должны живой. После двенадцатого года я Вам ничего не обещаю.
Я долго смотрел на Кречетова.
— Дмитрий Львович. Я Вам обещаю одно. Я к двенадцатому году дойду живой.
— Спасибо.
Мы пожали руки. Артемий проводил Кречетова на вокзал.
Я в этот же вечер сел и записал в тетради:
«Май десятого. Кречетов уехал. Алексей под надзором. Александра спокойнее. Я к двенадцатому году обязан дойти. Это последнее, что мне положено. После — куда положит».
В июле я съездил к Витте.
Витте жил в своём доме на Каменноостровском, в его собственных комнатах на втором этаже. Я к нему зашёл вечером, без записи. Меня встретила Матильда Ивановна, его жена. Она ко мне на двери сказала тихо:
