Патриот. Смута. Том 19 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич
— Брешешь гад! — Взревел торгаш. — Это вы на их деньги новгородцев воевали!
— Тихо! — Резко выдал я. Не хватало, чтобы здесь и сейчас они схватились за оружие. А до этого был буквально один маленький шажок. — Фрол Петрович. Тебя я выслушал. Но оказалось, что не всю правду ты мне сказал, не обо всем и не от всего Пскова.
— Государь… — Почти что простонал торговец. — За нами почти весь Псков, все торговцы, а за ними…
— За нами тысяча казацкая, что вас от пожара спасала. И от дури в головах ваших хоронит.
— Так вы… Вы… — Задохнулся от такой наглости Поганкин.
— Тихо. Выслушаю казаков, потом вас приглашу. — Взмахнул я рукой.
Распорядился, чтобы Поганкина и двоих его людей проводили, накормили, напоили, только подальше отсюда. А чуть позднее и их услышу.
— Ну что, говори казак, с чем пришли. — Наконец-то я обратился к гонцу.
— Мой атаман слышал про тебя многое. Слышал, что сам ты из Поля пришел, там силу набрал. Хотя и московит. И в Моске родился и Мстиславскому служил.
— Есть в этом правда. — Спокойно ответил я.
Казак поклонился уважительно.
— Мой атаман служил Деметриусу. Мой атаман и мы все люди служилые, опытные, многое повидали. В Тушино стояли и приказы тамошних бояр выполяли, как могли, честно.
— В этом и есть вопрос. — Качнул я головой. — Лисовский над вами стоял, а он. Он христоненавистник, отступник, богоухльник и сущий упырь.
Казак вздохнул, перекрестился.
— Атаман знал, что скажешь ты так. Лисовский, тяжкое бремя, тяжкий наш грех. Мы казаки, люди православные. Мы люди простые. Церквей в Поле нет, батюшек мало. Славим имя Господа, как умеем, государь наш. Но не наша в том вина. И не наша вина в том, что воеводой над нами Лисовского назначили. — Он перевел дыхание. — Его грех, не наш грех. А война, она не мать родная. Воевать, это не хлеб сеять. Кровь, пот, боль. Собратьев мы теряли и чужих братьев убивали. Но. Видим ты мир на землю несешь. — Он еще раз низко поклонился. — Порядок и Смуте конец. А раз так, то пора нам возвращаться к себе на Дон. И мы пришил просить у тебя дозволения пройти к Воронежу и уйти в Поле.
— Зимой? — Меня удивило то, что казаки решили идти под осень. Что ждало их в бескрайних степях? Откуда у них пропитание? Награбить успели?
— Государь. Нас тысяча. — Вновь поклонился гонец. — В Пскове остаться, это кровью его землю залить. Уже сейчас, сам все видишь, не можем мы с торгашами рядом жить. Изведут они нас. Потравят, а мы их порежем. В Новгород идти, мы с ними недавно резали друг друга. Тоже убьют, или мы их или они нас. Кровью умоемся. Зло творить будем. К ляхам. — Он перекрестился. — Храни господь нас от такой участи. Видели мы в Тушино ляхов. И, скажу честно, это были не самые худшие ляхи из тех, кого мы видели в жизни. Но лях казаку не друг, не брат, а так. Черти они все, чуть лучше, чуть хуже, сущие черти. И земля их чертова. — Он зло сплюнул и растер ногой. Поклонился. — Прости государь за слова богохульные. А тут. На земле остаться, так то земля твоя. Нам, чтобы жить, ее воевать придется, а ты царь. Мы такого не желаем.
— Вот как. — С каждым словом я был все более и более удивлен. — Пропустить вас, значит?
— Иного не просим. А взамен. — Он повел головой, смотря не слушает ли Поганкин, но его люди уже ушли. — Псков тебе передадим. Нас тысяча. У нас опыт и мы как один, слажены давно. Дворян и бояр меньше, ополчение из купцов бестолковое. Работают все порознь. Да и многие кровь лить за эту их дурную Рес-публицию не хотят. Сдадим и уйдем.
Хм. В словах его я не видел лжи. Не планировал он, да скорее всего и Просовецкий заманить меня во Псков и порешить там. Действительно думал передать город. А дальше уходить.
— Хм. Предложение дельное. Интересное. А взамен, я вас пропущу?
— Да. Грамоты верительные, чтобы нам зла не чинил никто. И мы на Дон уйдем.
Повисла тишина, я погладил подбородок.
— А что если мне служить?
Гонец перекрестился, поклонился.
— Атаман Просовецкий такой вопрос предвидел. Просил узнать, а как мы верить друг другу будем? Мы же за Лисовского стояли, в Тушино за вора были. А ты, царь. Пройти по земле твоей, то одно, а в полки встать, иное дело.
— Мне бы с атаманом твоим поговорить. — Я усмехнулся. — Псков, великий дар. За него я вас на Дон пущу. Только вот погибните вы все там.
— Отчего же? — Насторожился он.
— Весной татары на нас пойдут. Уверен я. Туда уже людей послал. В Ельце и на черте. И в Северских землях уже мои люди собирают силу. — Смотрел ему прямо в глаза. — И если вы за Воронеж, южнее уйдете. То татарин вас побьет, а потом к нам пойдет. Чершенский многих людей с Дона за мной повел. Дон ослаб. Сил казацких там мало. Если уйдете, смерть вас всех там ждет.
Повисла тишина.
Казак, который только что говорил, переглянулся с остальными, а я продолжал.
— Вашего Просовецкого я не знаю. Не любо мне то, что за Лисовского стоял он. Слова ваши про него я услышал. Но то слова. — Говорил я спокойно и четко, смотрел то на одного, то на другого. — Однако. Жизни ваши мне дороги. Не хочу я, чтобы люди русские просто так гибли. В полон уходили. Мы православные. С нами бог и нам вместе держаться стоит. А вот понимает это ваш атаман или нет. То не знаю. И с ним говорить хочу, один на один. И если надо, его бить, а вас от татар сберечь. Поэтому не хочу я вас на Дон пускать. Лучше в свои ряды брать и на Воронеж. Там сила собирается.
Гонец вздохнул тяжело, огладил усы длинные, задумался крепко.
Москва. Здание приказов. Приемный покой Григория Неуступыча Тарарыкова
Этих людей не принять было нельзя. Не потому, что высокая знать и злобу затаят. Человек Игоря Васильевича понимал, политика дело тонкое, но приходилось ему порой плевать на такие дела. Но здесь другое дело.
Астраханцы с вестями из Персии. С юга из-за Каспийского моря.
Григорий вздохнул в своей манере тяжело, отодвинул дела и приказал, раз пришли, заходить. Гости желанные были и говорить с ними нужно.
Вошли двое. Кивнули головами, не кланялись особо. Бывший подьячий, а сейчас, как он сам себя, хотя и не вслух, никому не говоря, называл, замещающий государя Игоря, отнесся к этому отмахнувшись. Ему до чинопочитания дел нет. Он не боярин, не князь, чего челом пороги обивать.
— Здравствуйте, люди служилые. С вестями вы из Астрахани, ждал! Очень ждал! — Проговорил он поднимаясь. Тоже кивнул им и указал напротив себя за стол.
— Здравствуй, человек государев. Григорий же, верно? — Произнес один из них.
Люди были колоритные. Один, сущий живчик, невысокий, глаза по сторонам глядят, зыркают, все высматривают. Такой шустрый малый, которому палец в рот не клади. Вроде не опасный с виду, но ух, от такого только и ждать беды какой. Во врагах такого лучше не иметь. Второй — полная противоположность. Дородный, сущий боярин, хотя на самом деле не такой уж знатный. Но несет себя как, шагает неспешно, смотрит перед собой, взглядом буравит.
Афанасий Аристов и Парфен Брюшков — два человека, прибывших с Астраханской делегацией на Земский Собор. Эти двое были людьми служилыми, с ними списывался Григорий и надеялся, что они помогут делу и прояснят ситуацию с Персией, гонцами, переговорами и политикой.
— На голодный желудок говорить не с руки. — Проговорил бывший подьячий. — Сейчас кушанья принесут.
— Добро. Ой добро. — Улыбнулся, озирающийся по сторонам Аристов.
— Хорошо бы. — Прогудел Брюшков.
Пока тащили кушанья, в приемном покое начался деловой разговор. Григорий расспрашивал и в общих чертах все больше понимал основные тезисы творящегося на юге. Астрахань была воротами в невиданные и неведомые страны, куда-то далеко за море в Персию, и дальше уже через нее, и в Индию, и даже дальше на восток. И оттуда тянулись чудесные, очень ценные товары.
Вопросов основных было, собственно, два. С которых Григорий и начал — Что Ногаи? Которые обитали в степях и порой не давали житья юго-восточным русским землям, а также Поволжью и самой Астрахани. А второй — что Персия? Есть ли какой-то ответ?
