Негоциант (СИ) - Коллингвуд Виктор
Сукин сделал глоток, поморщился и осушил кружку до дна.
— Ещё.
— Во как! А вчера ром тоже небось «ещё» просили.
— Архипыч, — предупредил я.
— Молчу-с. Человек лечится.
После второго ковша руки у Сукина задрожали меньше. В парной он сначала устроился на нижней лавке и сидел, уставившись в пол. Плеснув воды на камни, я поднял облако жара. Лейтенант закашлялся.
— Убить меня решили иным способом?
— Для дуэли слишком мокро.
Через несколько минут лицо его покраснело. Потом ожило. После второго захода Сукин уже сам попросил добавить пару.
— Как «Елисавета»? — спросил я.
— Корпус держится хорошо. Течи в пределах обычного.
— А что чинить?
Сукин загнул палец.
— Правый якорный канат менять. Износился, доверять ему нельзя. На фок-мачте трещина возле эзельгофта — пока невелика, но в тяжёлую погоду разойдётся.
— Мачту менять надо? — уточнил я.
— Нет. Достаточно стянуть железом и укрепить. Ещё два паруса следует перешить.
— Запасной руль?
Лейтенант поморщился.
— Дрова. Его только на растопку. Придётся делать новый, ежели найдём подходящий лес и мастеров.
— Помпы?
— Исправны. Обе проверил.
— Команда как?
— Устала, — Сукин вытер выступивший на лбу пот. — Но работать может. Дайте людей нормально кормить и не мешайте командовать — через четыре дня «Елисавета» выйдет в море.
Ни путаницы, ни пустого хвастовства. Говорил точно, называл сроки, людей и материалы. Даже пояснил, без чего никак нельзя выйти сейчас, а что потерпит до весны.
Пьяница передо мной сидел скверный. Офицер — вполне годный.
— Александр Андреевич поход к Медной реке одобрил, — сказал я. — Судно понадобится не раз. Пойдёт дорога — станут нужны постоянные рейсы. А там и не одна посудина.
Поход, к слову, Баранов одобрял с редким пылом. Подозреваю, медь занимала его лишь немногим сильнее возможности на пару месяцев избавиться от шумного графа.
— Где вы возьмёте суда? — усмехнулся Сукин. — Команды? Деньги на ремонт? И кто, позвольте, назначит меня командовать вашей флотилией — уж не вы ли?
— Сперва докажите, что вам можно доверить хоть одну посудину. После поговорим о нескольких.
Мы вышли остывать — и попали на представление.
Посреди двора Архипыч с Ефимкой переводили Борьку в новый загон. Точнее, Борька переводил их. Верёвку он оборвал сразу, Ефимку протащил на животе сажени три, Архипыча обошёл по дуге и с разгону влез мордой в бочку с водой — проверить, не переменилось ли содержимое к лучшему.
— В барина пошёл, ирод! — вопил Архипыч, отбиваясь шапкой. — Вылитый барин!
Сукин впервые за два дня усмехнулся:
— Намаетесь вы с ним. Раз питьё распробовал — теперь всюду искать станет.
— Ничего. Мы из него борова сделаем. Сразу сделается тих и послушен. Кстати, сударь, вас это тоже касается!
Пауза.
Резать Борьке причиндалы я, понятное дело, и не думал: единственный производитель на всю колонию, да еще и пятьдесят рублей моих денег. Но лейтенанту об этом знать было вовсе не обязательно.
До лейтенанта между тем дошло. Повернулся ко мне медленно, голос дрогнул:
— Вы что же… и меня этаким манером от запоев исцелить намерены? Я офицер Флота Его Императорского Величества, а не хряк какой!
Улыбаться я перестал.
— Нет. Вас лечить проще. Будете пить и дальше — нарвётесь на дуэль. И всё! Отстрелю!
Чего именно отстрелю, уточнять не стал. Пусть достраивает сам: воображение всегда работает страшнее конкретики.
— Пьёте вне службы — дело ваше, я вам не поп. Пьёте перед походом и во время подготовки — это уже жизни людей, которые с вами пойдут. А повторится растрата — второго разбирательства при народе не будет. Я не побегу жаловаться Баранову и писать в Петербург. Просто пришлю к вам секундантов.
Он поверил. По лицу видел — поверил и сразу осознал всю глубину своих ошибок.
Тут я сменил тон.
— А теперь о приятном. Пойдёт дорога на материк — вдоль побережья нужны будут постоянные рейсы: медь, мех, припасы на посты. Тлинкитские баты придётся отгонять, британских и бостонских ловкачей — тоже. Значит, со временем поставим тут верфь. Будем делать свои малые суда, быстрые и верткие. Кто-то всем этим будет командовать. Мне просто некогда этим заниматься, да и флотской практики не имею, хоть и учился в Морском корпусе. Вы же можете стать старшим морским офицером Ново-Архангельска — и моим заместителем по батареям, пока я хожу на материк.
— Красиво излагаете, Ваше сиятельство.
— Это присказка. Красиво будет дальше. Вот Лисянский приплывёт из Кантона, долю прибыли получит — никак не менее пятисот-семисот целковых, а может, и тысячу. А вы чем хуже? Только Лисянский уже при деле, а вы покамест брагу по сараям ставите. Мелко это, Сукин. И стыдно!
Попало. Услышав сумму, он аж дёрнулся.
— Кого угодно спросите — я человек щедрый. Толковому мореходу готов отстегнуть хорошие деньги. Премия за удачный рейс, доля с законной торговой прибыли, а через три-четыре года — капитал и чин по заслугам. А в конце концов — возвращение в Россию не спившимся лейтенантом с края света, а командиром, который тут всё построил. Мне не нужен святой, Иван Андреевич. И мне не нужен человек, который никогда не пьёт. А нужен заместитель на батареях, на которого я могу положиться. Не проповедник — морской офицер. Но такой, который в нужный час командует людьми, а не кружкой.
Сукин долго молчал, глядя на бухту.
— Клясться не стану, — сказал он, наконец. — Врать не хочу. Но покуда готовим судно, в походе, на вахте и перед делом — без вашего или Александра Андреевича дозволения ни чарки!
Он повернулся и веско сказал:
— Покажите дело, Ваше сиятельство. А я покажу службу.
— Принято!
Архипыч, подобравший, наконец, Борькину верёвку, посмотрел лейтенанту вслед:
— Что, батюшка граф, помогло лечение-то?
— Поглядим. Хряка исправить не вышло. С офицером, кажется, есть шанс.
Три следующих дня Сукин будто задался целью меня удивить.
На «Елисавету» он являлся до рассвета. В первый же день выдрал из готовой работы небрежно сращённый канат и заставил переделать при себе; на матроса, зевнувшего с концом, наорал так, что чайки поднялись, — но остался работать со всеми до темноты. В обед от чарки отказался. А вечером не пошёл ночевать в каюту, где под рукой стояло всё корабельное, а перебрался на берег и разыскал Архипыча.
Старик потом докладывал мне шёпотом, будто о знамении:
— Приходит и говорит: без письменного распоряжения графа али Александра Андреевича рома мне не выдавать. Я, батюшка, аж переспросил. Он вдругорядь сказал. Господи, твоя воля.
На второй день лейтенант подал перечень работ: отдельно необходимое, отдельно желательное. На мой вопрос, точно ли желательное может подождать, лейтенант ответил утвердительно и пояснил, что не стоит задерживать выход. Также командир «Елисаветы» проверил якорные канаты, перебрал запасной рангоут и вычеркнул два бесполезных требования, вписанных ещё до него.
На третий явился выбритый до синевы, в приведённом в порядок мундире. Настроение при этом имел мерзкое и кидался на всех. Приятным человеком он не сделался — только полезным. Однако меня это полностью устраивало.
Вечером я предложил ему сыграть в карты.
Выглядело дружеским приглашением, а было проверкой. Мне требовалось знать, нет ли под первой ямой второй: пьющий картёжник — это уже не сотрудник, это статья расходов. И, чего греха таить, зацепи он крючок — я получил бы на него рычаг понадёжнее всяких обещаний. Мой обычный набор инструментов: страх, деньги, тщеславие, слабости.
Сукин посмотрел на колоду и покачал головой.
— Я, может, и не лучший офицер Флота, да и к выпивке слаб. Но я, ваше сиятельство, не пропащий. Не картёжник.
Секунду я держал это как личный укол — и, признаться, разозлился. А потом разозлился уже на себя. У человека, оказывается, имелись принципы. Причём ровно в том месте, где у меня их отродясь не водилось.
