Две Кореи. Рождение разделенных наций - Ю Теодор Чжун
Жасмин Бакурни Вильянуэва, урожденная филиппинка, и представить себе не могла, что однажды станет гражданкой Кореи. Она встретила Ли Дон Хо (второго помощника капитана корейского грузового судна) в магазине своих родителей, когда была студенткой Университета Атенео де Давао, и вышла за него замуж в 1994 году. Почти за десять лет до того, как в моду вошли мультикультурные программы, Жасмин Ли было довольно трудно найти недорогие курсы корейского языка, не говоря уже о группах поддержки, которые могли бы помочь ей адаптироваться к жизни на новой родине. Будучи единственной некореянкой в своем районе, Ли беспокоилась о том, как к ее двум детям смешанного происхождения будут относиться в школе; чтобы уберечь их от притеснений, она намеренно пропускала родительские собрания. В интервью Huffington Post Ли призналась, что источником всех ее знаний о корейском обществе был супруг, с которым они почти каждый вечер ходили в бар и пели в караоке. Когда муж Ли трагически погиб от сердечного приступа, спасая их дочь из реки в провинции Канвондо в 2010 году, корейские СМИ изображали ее как убитую горем вдову, идеально ассимилировавшуюся жену из среды мигрантов.
В середине 2000-х годов, когда мультикультурализм получил широкое распространение в общественном дискурсе, Ли стала телеведущей, принимая участие в таких телешоу, как «Любовь в Азии» (англ. Love in Asia), чтобы развеять ложное представление о том, что все жены-мигрантки — проститутки. В одной из серий этого шоу ее сын Сын Гын (Seung-geun) заявил, что мечтает стать «вторым Обамой», что коррелирует с представлением Ли о будущем детей смешанного происхождения в Республике Корея. Жасмин Бакурни Ли также появилась в эпизодической роли вьетнамской невесты в художественном фильме «Тайное воссоединение» (Secret Reunion, 2010), а затем сыграла бросившую своего малолетнего сына филиппинку в фильме «Удар» (Punch, 2011), который посмотрело более пяти миллионов зрителей. В этом фильме ее сын Ван Дык растет со своим горбатым отцом, ничего не зная о матери-мигрантке. Когда его отец и дядя отправляются на поиски работы, Ван Дык узнает от своего школьного учителя, который также работает с нелегальными мигрантами, о том, что его мать работает в Соннаме 171. Хотя персонаж Жасмин Ли и не является центральным, своей ролью ей все же удалось внести вклад в повышение осведомленности о женах-мигрантках и развенчание ложных представлений о том, что они необразованные оппортунистки, недостойные привилегий, которые им предоставляет корейское общество. Ли заметила, что когда семей мигрантов было меньше, корейцы относились к ним радушнее, однако по мере роста их числа ситуация начала ухудшаться, и мигрантов стали винить во всех бедах Кореи.
Принятие государством политики мультикультурализма совпало по времени с резким увеличением числа иностранных граждан и демографическим кризисом. По данным Корейской статистической информационной службы, в 2006 году их число составляло 536 627 человек (1,1 % населения), а к 2015 году — уже 1 741 919 (почти 3,4 % населения). В 2007 году Комитет по внешней политике считал браки с иностранками и появление детей смешанного происхождения одним из способов решения проблемы снижения рождаемости и старения населения. Неолиберальное видение государства нашло выражение в двух законодательных мерах: Инициативе по улучшению условий проживания иностранных граждан в Корее (2007) и Законе о поддержке мультикультурных семей (2008), которые направлены на улучшение качества жизни мультикультурных семей и их защиту от дискриминации. По определению, мультикультурная семья состоит из этнического корейца и мигранта, родившегося за границей. СМИ превозносили Ли как воплощение идеальной мигрантки, поскольку она не только успешно ассимилировалась в корейском обществе (свободно говорит по-корейски), но и стала самодостаточной. Жасмин Ли обратила внимание на то, что программы мультикультурализма в Южной Корее имеют тенденцию к расовой категоризации и объективизации мигрантов под видом поддержки. К примеру, ее семье выдавали бесплатный рис в общественном центре, хотя они едва ли нуждались в продовольственной помощи. Ее дети получили освобождение от ряда школьных занятий даже несмотря на то, что являлись гражданами Кореи. НПО также критиковали эти программы за навязывание мигранткам патриархальных корейских ценностей, что противоречит основным принципам истинного мультикультурализма.
Государственный мультикультурализм не распространялся на маргинальные группы, например, на рабочих-мигрантов (не состоящих в браке с корейцами), беженцев или этнических корейцев из Китая. Неолиберальная реструктуризация корейской экономики и интеграция в мировой рынок привели к притоку трудовых мигрантов. Если раньше Корея была страной-источником мигрантов, отправлявшей за границу шахтеров, медсестер и рабочих, то теперь она принимала трудовых мигрантов для выполнения работы категории «3D». Поначалу в Южную Корею приезжали низкоквалифицированные одинокие мужчины, но в 1990-х годах в страну стали прибывать и женщины для работы в сфере услуг (например, в ресторанном бизнесе). Возникновение сообществ мигрантов изменило ландшафт Кореи. В квартале Вонгок-дон в городе Ансан (провинция Кёнгидо, расположенная в 40 километрах к югу от Сеула) десятки магазинов и ресторанов обслуживали фабричных рабочих из Юго-Восточной Азии. В квартале Итхэвон района Йонсан-гу рабочие-мигранты из Африки и со Среднего Востока создали этнические анклавы, где они могли посещать самую большую мечеть в Сеуле и покупать халяльную еду. В кварталах Гарибон-дон в районе Куро-гу и Даэрим-дон в районе Йондынпо в Сеуле наблюдается одна из самых высоких концентраций этнических китайцев, работающих на фабриках.
До середины 2000-х годов труд мигрантов регулировался печально известной Системой промышленного стажирования (СПС), которая ставила рабочих в полную зависимость от работодателей, в результате чего им приходилось трудиться в нечеловеческих условиях за мизерную зарплату. Критики даже сравнивали СПС с современным рабством. В 2003 году администрация Но Му Хёна внедрила Систему разрешений на работу — более справедливую и прозрачную схему, которая предоставила трудовым мигрантам те же права, что и корейским рабочим, сократила продолжительность рабочего дня и предусмотрела выплату пособий. Эта система регулировала легальную миграцию и жестко пресекала нелегальную, все работники без документов подлежали аресту и депортации.
В 1994 году правительство Южной Кореи начало рассматривать заявки беженцев на получение убежища. Оно ожидало увидеть северокорейцев, а никак не пятьсот йеменцев, которые в 2018 году покинули свои дома, спасаясь от гражданской войны, и высадились на острове Чеджудо (пункт въезда, не требующий визы, поскольку правительство сочло, что это будет способствовать развитию туризма). Слухи о том, что беженцы — радикальные исламисты, ответственные за исчезновение нескольких жительниц острова, привели к массовым протестам и подаче петиций с требованием отклонить их заявки. Под давлением международного сообщества правительство Южной Кореи разрешило беженцам из Йемена временно остаться на острове по гуманитарным соображениям. Йеменцы не вписывались в государственное представление о мультикультурализме и навлекли на себя гнев большинства южнокорейцев. Вследствие этого безвизовый въезд на Чеджудо был запрещен лицам из нескольких мусульманских стран (Йемен, Пакистан и Сомали).
Этнически корейцы: чосонджоки в Корее, чаосяньцзу в Китае
С тех пор как в 1992 году между Кореей и Китаем были установлены дипломатические отношения, самую большую долю иммигрантов в Южную Корею составляют этнические корейцы из Китая (в РК их называют чосонджоками), которых открывающиеся на Юге экономические перспективы побудили следовать за своей «корейской мечтой». Рабочие могли заработать здесь в четыре-шесть раз больше, чем в Китае. К тому же, будучи этническим меньшинством в КНР, чосонджоки (как правило, имеющие высокий уровень образования) беспокоились о росте напряженности в отношениях с коренными жителями страны и тосковали по родине. К 2016 году, по данным Иммиграционной службы Кореи, на Юге проживало около 800 000 китайцев корейского происхождения. Как ни парадоксально, этническая принадлежность, семейные узы и знание языка отнюдь не упростили для чосонджоков процедуру получения гражданства; более того, они столкнулись с куда большим количеством препятствий при получении вида на жительство и разрешения на работу, чем американцы корейского происхождения или усыновленные корейцы, которым для получения заветной визы F-4 172 было достаточно предъявить доказательства своего происхождения. Ссылаясь на проблемы рынка, государство перевело чосонджоков (которые все еще являлись гражданами Китая) в статус временных рабочих-мигрантов, ограничив количество выдаваемых им въездных виз H-2 173. Чувствующие себя преданными и нежеланными, трудовые мигранты чосонджоки также столкнулись с дискриминацией на рабочем месте, они были вынуждены выполнять низкооплачиваемую, низкоквалифицированную работу, в то время как американцы корейского происхождения пользовались множеством привилегий. Первоначальный интерес южнокорейцев к судьбе двух миллионов этнических корейцев, проживающих в Китае, быстро угас под влиянием негативных стереотипов о чосонджоках, которые создали собственные анклавы и стали активно отстаивать свои права. Преступления, совершенные чосонджоками, часто становятся объектом пристального внимания СМИ, как, например, «дело об убийстве в Сувоне», когда в апреле 2012 года О Вон Чун (O Wonchun) изнасиловал и убил двадцативосьмилетнюю женщину, после чего изуродовал ее тело. Представление о чосонджоках как о закоренелых преступниках, занимающихся наркотрафиком, торговлей людьми и органами, стало центральной темой триллера режиссера На Хон Чжина (Na Hongjin, 1974 г. р.) «Желтое море» (The Yellow Sea, 2010). Шокирующее насилие и «реки крови» (цитируя рецензию газеты New York Times) вызвали возмущение китайцев корейского происхождения, которые осудили столь грубое стереотипирование ради коммерческой выгоды. Холодный прием, оказанный им в южнокорейском обществе, заставил чосонджоков с ностальгией вспоминать о прежней жизни в Китае, хотя большинство из них все же не планируют возвращаться обратно.
