Преступления, в которые трудно поверить: Резонансные дела из архивов судов и спецслужб - Меркачёва Ева Михайловна

— После войны я устроился в школу военруком, — начинает ветеран свой рассказ. — А в 1947 году мне предложили перейти в Особую тюрьму Министерства государственной безопасности. На первых порах я работал там обычным электриком. Позже стал отвечать за различные участки производства, где трудились осужденные. Вот так 36 лет в этих стенах и пролетели. Но хочу подчеркнуть: я никогда не был конвоиром или охранником. Я работал вместе с заключенными. Понимаете разницу?

— Конечно! А как произошло ваше знакомство с Василием Сталиным?

— В тот день я монтировал в третьем корпусе скрытую проводку. Для этого приходилось пробивать в стене борозды под нее. Работа тяжелая, и мне в помощь выделили троих осужденных. Это были Вася Сталин, Григен и Меликьян. Сталин представился как Василий Павлович Васильев.

Я так сразу прикинул: не похож он на этих двоих. Ботиночки на нем были необычные, с острым носом — сейчас такие носят, а тогда у нас подобных и не видели. Костюм у него был военный, куртка такая, как у летчика. Да и по всей его выправке видел: не из наших он, не из простых. Ростом он был примерно с меня, метр восемьдесят.

Я всем троим задачу поставил, объяснил, где и как надо пробить борозду. Выдал инструмент — скальпель и кувалду. Поняли? Поняли. Вопросов нет? Нет. Тут Вася достает папиросы «Грузия» и предлагает мне. А у нас ведь строго: угощаться у заключенных не полагалось. Но я, чтобы не обидеть, ответил: «Я курю только "Беломор". И если ваши закурю, то закашляю».

Спустя время прихожу — а Васи нет. Те двое мне и говорят: «Вася набил мозоль. Ему работать нельзя. Мы за него все сделаем». Ну, раз они так между собой решили — значит, так тому и быть.

Потом Вася все-таки вернулся на участок и поинтересовался, есть ли у нас механический цех. Я ответил утвердительно и показал ему никем не занятый токарный станок. Он на нем работал, вытачивал детали. Как-то раз он заметил, что тяжелые кастрюли с едой разносчики таскают по корпусам вручную. Пожалел людей и решил облегчить их труд — сконструировать специальную тележку. Сам придумал механизм, чертежи сделал. И вышла очень хорошая тележка, на которой развозят и сегодня пищу для заключенных.

Уже потом я понял, почему его определили именно в мое подчинение: у меня была совсем маленькая рабочая бригада из арестантов. Лишних вопросов они не задавали, а на крупном общем производстве его бы быстро рассекретили.

— Вы с ним много общались?

— У меня была небольшая комната, где лежали вещи, документы. Он туда ко мне приходил на перекур. А курил он часто и помногу. Анекдоты всегда рассказывал. Какие? Да все больше скабрезные, неприличные. (Смеется.) Но мы долго друг друга изучали. Василий не признавался, кто он, а я не спрашивал.

— Вы были с ним на «ты» или на «вы»?

— На «ты». И вот в один момент у меня сорвалось: «Вась, а за что тебя посадили?» Тут моя была ошибка. Но он не смутился, ответил: «За язык». Я ему: «Как это — за язык? Что он у тебя, такой длинный, что ли?» Он: «Да сказал я в высших кругах: как, мол, вы можете править государством, если не смогли организовать похороны отца». А помните, что на похоронах Сталина было много жертв? Так я и узнал, что это сын Сталина.

— А до этого момента вы сомневались?

— Я догадывался, но сомнения оставались. А тут уже все вроде раскрылось, и он уже не скрывал, что является сыном Сталина.

Потом как-то ко мне заходит осужденный с хоздвора. Уселся и давай на Васю внимательно так смотреть. И вдруг неожиданно говорит: «А ты разве не с такого-то полка?» Признал, стало быть, его. Вася ничего не ответил, встал и ушел в механическую. А этот парень мне: «А ты знаешь, кто это? Это же сын Сталина!» Я под дурачка, отвечаю ему: «Да полно трепаться. Как бы сын Сталина тут отказался?» А он на это: «Точно тебе говорю! Я служил у него в полку. И запомнил его на всю жизнь. Приключилась история. На мне были сапоги худые, и он это заметил, остановил меня и спросил, кто командир. Я ответил. Он позвал его и строго сказал: "Если еще раз увижу солдата в таких сапогах — сам их наденешь, а свои ему отдашь"».

— А что Василий Сталин рассказывал о своей прошлой жизни? О руководителях страны?

— Много про Хрущева говорил. Утверждал, что при его отце Никита Сергеевич был кем-то вроде клоуна, не уважали его.

Берию Вася не любил. Рассказывал, что у Берии был красивый офицер, майор, который специально подыскивал и доставлял ему девушек.

— Василий говорил об этом с осуждением?

— Да не то чтобы с осуждением, а с таким, знаете, вроде как с юморком.

— А об отце он любил вспоминать?

— Вася воспитывался, по его словам, больше среди обслуги. Потому начал курить и пить рано. Отец не много обращал на него внимания. И когда уже Вася вырос, то натянутые были отношения между ними. Он так и говорил: «Мы с ним плохо жили». Особенно вспоминал историю, как ему (видимо, какие-то подхалимы) хотели присвоить очередное звание, а Сталин сказал: «Рано еще, пусть послужит».

— Свидания Василию Сталину полагались?

— Да, к нему периодически приезжала бывшая жена. Родная сестра тоже была, но встреча с ней почему-то оказалась болезненной для него.

Светлана Аллилуева видела брата в тюрьме за все время один раз. Это единственное свидание проходило в кабинете начальника централа. «На стене висел портрет отца… Вася сидел на диване. Он был в отчаянии и не скрывал этого», — вспоминала Светлана.

— Что ему было тяжелее всего переносить в тюрьме?

— Сложно сказать. Нрава он был простого, веселого, а таким людям всегда легче — хоть на воле, хоть в тюрьме. Он вообще шутник был. Однажды к одному осужденному жена на свидание должна была приехать. Вася ему: «Я тебе таблеток дам таких — супруга будет довольна! Вот. Принимай их так-то и так-то». Тот принял как сказано. И только на свидание идти — у него позыв в туалет. И всю ночь он ходил туда. Наутро Вася мне: «Спроси, как он там свидание провел?» А тот как давай ругать его! Но Вася лишь руками развел — мол, извини, нечаянно перепутал лекарства.

А вообще он много читал. У него там была целая библиотека. Но временами казалось, что он устал от неволи, от жизни. Я так думаю: если у человека отобрали свободу, он потерял уже все. И здесь уже неважно, какими были его заслуги в прошлом.

— И все-таки хоть какие-то привилегии у него были? Может, он мог свободно передвигаться по тюрьме? Или ему за решетку спиртное приносили — ведь известно, что он любил выпить?

— Ключей от камеры у него не было. Его приводили к нам на производство и уводили. А по моей территории он, как и все, мог свободно передвигаться.

У Васи был специальный человек из хозобслуги, который по его заказу привозил ему разные продукты из магазина. Это было разрешено на самом верху. Но что именно он приносил — не знаю. Меня лично он никогда не просил что-то пронести, знал, что я не пойду на такое (у нас как раз был случай, когда осужденные завлекли одного сотрудника, втянули в связь, он им таскал разное, а потом его поймали и дали ему четыре года тюрьмы). Вася ел и тюремную пищу, тогда не то чтобы совсем плохо кормили. Я там не ел, но он не жаловался. Ему хватало, мне кажется, того, что приносили.

— А на здоровье он не жаловался?

— Нет, открыто не жаловался. Хотя у него были проблемы с ногой. С палочкой ходил. Я спрашивал у него — что с ногой? Он объяснял, что это с войны. Где-то он делал в небе трюк, то ли «свечу», то ли еще что. В общем, что-то с позвоночником случилось. Его лечили в тюрьме. Моя супруга ему уколы делала. Он был послушным пациентом.

— Василий сидел в одиночной камере?

— Поначалу нет, но позже его перевели в одиночную. Впрочем, изоляция его не тяготила — он не очень любил чужое общество. По сути, только со мной тогда и общался.

Кстати, на том самом этаже, где содержался сын вождя, в разное время сидели и другие знаменитые узники. До Василия там находился Константин Орджоникидзе, брат известного наркома, а также певица Лидия Русланова. А уже после Сталина-младшего — американский летчик-шпион Фрэнсис Пауэрс. Ему разрешили в камере читать и писать, а мне начальство приказало обеспечить ему нормальный свет. Вот я и монтировал для него проводку под настольную лампу. Он за это так искренне поблагодарил. Я подумал тогда: какой культурный шпион-то! А Русланова как-то в тюрьме громко запела русскую народную песню, за что ее чуть в карцер не посадили.

— Возникали ли конфликты между Василием и другими заключенными? Вообще, насколько спокойно протекала здесь жизнь арестантов?

— Никаких конфликтов не было. И Васю никто никогда не бил — ни осужденные, ни сотрудники. Так что все это байки, что над ним издевались тут.

Впрочем, ситуации в Централе случались разные. Как-то раз меня окружили арестанты, стали обрабатывать: принеси нам то, принеси это. Я сразу в отказ: «Нет, ребята, со всеми просьбами обращайтесь к оперативным работникам». Один как закричит: «Коли его, старого!» — и мне кто-то в бок ткнул чем-то. Признаться, сначала я испугался. Потом перевел дух, проверил — крови нет. Понял: это провокация, берут на испуг. Я тогда им говорю: «Если сопоставить мои годы на службе и ваш срок тюремный — вы против меня просто пацаны. У меня за плечами 20 лет в этих стенах, а вы тут недавно. Я же только домой хожу ночевать, все время с вами. Давайте договоримся: я вас не видел и вы ко мне не подходили». На том и порешили. Я на них начальству никогда не доносил и рапортов не писал. Да и не орал на заключенных никогда, не ругался. Зачем мне их воспитывать? Там, к примеру, один был, который мать родную за то, что деньги не дала, сварил в кипятке. И что такого воспитывать?

— Сколько времени Василий провел во Владимирском централе?

— Почти три года — до осени 1958-го.