Вечный бродяга Куприн - Солнцева Наталья
Куприн воспринимал революционные потрясения не как политик. Он прежде всего был творческой личностью, негативно реагировавшей на любое насилие и кровопролитие.
В ту историческую пору Куприн как бы плыл «по воле волн», и следующая волна событий забросила его в белый стан. В мае 1919 года в связи с наступлением белых в Гатчине было объявлено осадное положение. Веря в фатум, писатель тогда отвергал саму мысль об эмиграции. В октябре армия Юденича перешла в наступление. Под грохот пушек Красной армии, в ясный день, не ощущая в сердце страха, Куприн… собирал морковку с грядок. Свою гатчинскую жизнь при большевиках и после их ухода из Гатчины он опишет в 1927 году, то есть уже в эмиграции, в автобиографической, документальной прозе «Купол св. Исаакия Далматского».
В город вошел Юденич, и офицер запаса Куприн по просьбе генерала П. Н. Краснова и начальника штаба Северо-Западной армии П. В. Глазенапа принялся редактировать прифронтовую газету «Приневский край». Когда началось наступление красных, Куприн был в районе Ямбурга и Нарвы. Жена и дочь бросились на его поиски, и семья, поначалу оказавшись в Нарве, переехала в Ревель. Затем Куприны, выхлопотав визу, отбыли в Финляндию.
Ностальгические настроения появились у Куприна уже в Хельсинки. Он скучал по своему гатчинскому огороду, по картошке с подсолнечным маслом, капустной хряпе с солью… В письме к И. Е. Репину писатель назвал свою ностальгию «голодом по родине». Репину же он жаловался: с финнами — тоска, они — как с другой планеты, морлоки; ему не хватает двух-трех минут разговора с половым Любимовского уезда, с зарайским извозчиком, тульским банщиком, владимирским плотником, мещерским каменщиком; впрочем, тоска — и он это понимал — отныне станет его спутницей. Он изнемогал без чистого, исконного русского языка, считая, что социалисты и интеллигенты не говорят на настоящем русском языке.
Однако пути назад не было, перед ним — три дороги: Париж, Берлин, Прага. Он выбрал Париж. Куприны приехали туда 4 июля 1920 года. В эмиграции писатель прожил 17 лет.
Париж стал приютом для многих русских писателей-изгнанников. Русский Париж — понятие не только географическое, но и духовное. 1 ноября 1920 года Бунин писал Куприну из Висбадена:
«Милые, ненаглядные Куприны. Мы здесь замучились от холода и черной работы и, несмотря на то, что квартира у нас будет 15–20 ноября, едем в Париж, в номер пока.
Так что, Ваше благородие, до скорого, надеемся, свидания.
Куприны поселились в квартале Пасси на улице Жака Оффенбаха, Бунины — по соседству. Эмигрантская общность становилась средой обитания для любого русского беженца. Куприн сблизился в эти годы с Мережковскими, А. Толстым, Алдановым, Тэффи, Буниным… Друг в друге они узнавали Россию. Потому друживший с Куприным К. Бальмонт и написал такие строки:
Перебравшись в Париж, писатель публикуется в газетах «Общее дело», «Последние новости», «Сегодня», позже — в «Русской газете», «Русском времени», «Возрождении».
И тем не менее Куприн держится в эмигрантском обществе несколько обособленно. Своей первой жене, стороннице его возвращения в Россию, он писал в 1923 году о том, что жить в эмиграции все равно что пребывать в тесной комнате, где разбита дюжина тухлых яиц. Писателя угнетали интриги, скука, подозрительность эмигрантского окружения. Он тосковал по России. Даже дача в Севр-Виль д'Авре не могла вывести его из ностальгического состояния — все-таки это была не Гатчина… Даже сирень там пахла керосином! Баронесса Л. С. Врангель вспоминала о том, как в эмиграции Куприн терял свою прежнюю веселость. Благодарный обожатель жизни, как сам себя назвал Куприн в письме к баронессе, теперь он лишился душевного комфорта.
Безденежье стало спутником Куприна. Бывали дни, когда семья пропитания ради ходила в лес Сен-Клу собирать дикие каштаны. Нужда заставила Куприна принять пожертвование — пять тысяч франков, распределенных специальным комитетом из фонда Нобелевской премии, присужденной Бунину. Своему давнему приятелю, борцу Ивану Заикину Куприн писал, что он гол и ниш, как старая бездомная собака.
Однако ему удавалось публиковать свою прозу, в свет вышли сборники «Купол св. Исаакия Далматского» (1928), «Колесо времени» (1929), повесть «Жанета. Принцесса четырех улиц» (1932), роман «Юнкера» (1933)… Франция читала дореволюционные и уже написанные в эмиграции произведения Куприна, читала «Гранатовый браслет», «Поединок», «Суламифь», «Олесю», «Яму», которой при переводе дали коммерческое название «La fause aux filles» — «Яма с девками». Ромен Роллан признался Куприну, что образы «Ямы» преследовали его в течение нескольких дней и вся Европа представлялась ему огромным публичным домом незадолго перед катастрофой. Французские критики склонны были усматривать в прозе Куприна влияние французской литературы, в том числе Мопассана; в «Поединке» им виделись традиции Стендаля, а в «Суламифи» — Флобера. Высокую похвалу получили «Листригоны»: французы открыли для себя купринскую Листригонию с ее культурой гомеровских времен.
В эмигрантской прозе Куприна по-прежнему выразилось мастерство сюжетосложения, по-прежнему его рассказы писались простым, прозрачным, строгим языком. Однако критики отметили эмоциональную переориентацию его прозы. Так, Г. Струве писал:
«Куприн, конечно, всегда был реалистом. В нем, как и в Шмелеве, всегда было несравненно больше „бытовизма“, чем, например, в Бунине. Но в дореволюционном творчестве Куприна, при всем его реализме, быт вовсе не был исключительным или даже господствующим элементом. В нем была романтическая струя — авантюрная и фантастическая. После революции у него явилась наклонность романтизировать старый быт — своего рода бытовая ностальгия. Поэтому, может быть, у Куприна меньше рассказов, чем можно было бы ожидать, из эмигрантского быта: этот быт оказался слишком серым и низменным. Поэтому же свойственное Куприну жизнелюбие, прежде не знавшее ограничений, — едва ли не самая характерная его черта на общем фоне литературы его времени — утратило свою полноту, сосредоточившись на прошлом».
Ностальгическая направленность купринской прозы — явление для литературы русского зарубежья характерное. Именно оно помогло и Куприну, и Бунину, и Шмелеву создать образы и истинной России, православной и доатеистической, и красивых, чистых, умных, сильных русских людей, тех самых русских людей, которые после революции обрели определение «бывшие». Именно этим трем писателям прежде всего принадлежит заслуга в сохранении русской литературы как явления христианского и патриотического.
Принято считать, что расцвет купринского творчества пришелся на дореволюционные годы, что Куприн, в отличие от И. Бунина, И. Шмелева, Б. Зайцева, А. Ремизова, не мог писать по памяти — его вдохновение питалось живыми впечатлениями, его непосредственным участием в жизни циркачей или балаклавских рыбаков. Это, увы, устоявшееся мнение не вполне соответствует реальности. И в эмиграции Куприн остался верен своим темам, он по-прежнему лаконичными, емкими образами создавал сочные, яркие характеры. Возможно, исчез эффект образа «с натуры», но говорить о закате купринского таланта в эмиграции — глубокое заблуждение.
Как и в прежние годы, он воспевал благородных, добрых, честных, сильных духом и плотью, отважных романтиков, будь то боксер ирландец Сюлливан («Лимонная корка»), или однорукий герой Иван Никитич Скобелев, отличившийся и и последнем походе Суворова, и в Бородииской битие («Одиорукий комендант»), или матадор из рассказа «Пунцовая кровь», или клоун Танти из «Дочери великого Бариума». Куприн противопоставлял «черствому благоразумию» современников с их «простой» кровью бесстрашных предков с кровью «голубой-голубой» («Сказка»).
