Жизнь в моей голове: 31 реальная история из жизни популярных авторов - Беркхарт Джессика
И около года пила опиоиды, чтобы справляться со всем этим.
С тех пор я узнала о себе — а потом о всей своей семье, — что у нас имеется генетическая предрасположенность, которая может проявиться в любой момент. Если нам прописывают какие-то лекарства, мы часто становимся зависимыми от них. И речь тут не о «кайфе», а просто о нормальной жизни.
Сейчас и мой брат, и я полностью отказались от наркотиков. Одновременно, несмотря на и благодаря тому, что сначала опиоидные болеутоляющие прописывали сплошь и рядом, а потом на них обрушилась всея сила государственной машины и в Соединенных Штатах, и по всему миру. Когда определенные таблетки стало невозможно достать на месте, у моего брата осталось два выхода — или поехать в Балтимор, чтобы раздобыть героин, или присоединиться к Программе лечения новым препаратом. Последний является препаратом-заместителем и помогает победить пристрастие к опиоидам. Мой брат выбрал Программу, а также являющиеся важной составной частью пути к выздоровлению индивидуальную и групповую терапии. Мое выздоровление оказалось немного более легким — в конце концов я привела нервы в порядок и отвыкла от болеутоляющих, которые так помогали мне.
Но зависимость долго остается незаживающей раной. Она нагнаивается, она прорывается. Она подобна вулкану боли, собирающейся под самой поверхностью кожи. Наши семейные сборища все еще могут быть напряженными. Прощение — очень горькая пилюля, если глотать ее не чувствуя, что действительно прощаешь.
Но оно возвращается — прощение, доверие.
И особенно любовь.
У меня есть одно воспоминание о брате, которое кажется мне важным, воспоминание в некотором смысле метафорическое, если учесть, через что мы прошли. Когда мне было лет одиннадцать, мы с братом во время турпохода с родителями пошли ловить рыбу. Папа обычно делал нам удилища из длинных веток и прилаживал к ним крючки, если мы ловили с берега. Я цепляла на крючок зернышко консервированной кукурузы или часть червяка и забрасывала в воду, ожидая что окуни набросятся на наживку. Иногда я заводила удочку назад через плечо, словно пытаясь ударить по теннисному мячу. Это было бесполезным делом, но давало непередаваемое ощущение того, что моя леска уходит глубже под воду.
Однажды мы стояли на краю озера и я снова проделала это. Отвела руку назад и дернула вперед — только для того, чтобы почувствовать сопротивление. Рывок. Я обернулась и увидела, что позади стоит мой брат, а в щеке у него, прямо под глазом, крючок. Он несколько раз моргнул, а я уронила свой прут, с визгом зовя папу.
Крючок не ушел далеко под кожу, но отцу все же пришлось вытаскивать его с помощью плоскогубцев. А что мой брат? Он будто не обратил на все это никакого внимания. Позволил папе вытащить крючок и опять стал ловить рыбу. Он искренне принял мои извинения, хотя рисковал потерять глаз. Я могла причинить ему гораздо больше вреда. Но он не обратил на это внимания, а просто сосредоточился на настоящем. А оно было хорошим. На нем стоило сосредоточиться.
Я видела своего брата в самых разных ситуациях. Под сильным кайфом. В отключке. Осоловелым. Сердитым и слабым от наркотиков. В наручниках. На полу подвала, с передозировкой. Во всех этих случаях я смотрела на него все теми же глазами. И одну вещь я знаю наверняка — мой брат-наркоман всегда оставался тем же мальчишкой, который некогда отправился ловить рыбу со своей старшей сестрой. Он тот же самый мальчишка, который, хорошо это или плохо, предпочитает быть счастливым, а не страдать от боли.
Выздоровление — дело не простое, а тяжкое и трудоемкое. Но здесь, в этой борьбе, нельзя нащупать дна. Напротив, пристрастие к наркотикам и выздоровление имеют между собой нечто общее — они бездонны. Бесконечны. И одна из этих вещей невероятно, неописуемо прекрасна.
Эллен Хопкинс
Впереди только надежда
Думаю, что от природы мне достались невероятно удачные гены, по крайней мере, если речь идет о психическом здоровье. Несмотря на то, что меня беспощадно травили, когда я была ребенком, а мой первый муж бил меня, я никогда не страдала от депрессии или посттравматического стрессового расстройства, никогда не думала о самоубийстве. В наихудшие моменты моей жизни, а их было немало, я всегда замечала в темноте лучи света и шла навстречу им.
Но я знакома с психическими болезнями благодаря моему внуку Клайду. Как я рассказываю в своей наполовину автобиографичной трилогии «Метамфентамин», моя дочь (мать Клайда) сражалась с метамфентаминовой зависимостью более двадцати лет, то подчиняясь ей, то выздоравливая лишь для того, чтобы снова скатиться в рецидив. К тому времени у нее было семь детей от разных отцов. Мы с мужем воспитали нескольких из них. Мы усыновили старшего, когда он был совсем малышом. (Сейчас ему уже почти двадцать.) Самому маленькому только что исполнилось два года, он единственный, кто живет с моей дочерью. Она родила его в тюрьме после очередного рецидива.
Ее второй и третий ребенок (обе дочери) живут с тетями по отцовской линии, одна в Калифорнии, другая в Аризоне. Они оказались там после того, как суд приговорил дочь к тюремному заключению в 2002 году. Когда спустя два года ее выпустили, она на какое-то время подключилась к программам Анонимных алкоголиков и Анонимных наркоманов и в этой среде встретила будущего отца Клайда.
Я мало что знаю о человеке, которого видела всего два раза в жизни, но дочь рассказала мне, что он болел психическими болезнями. Это, вкупе с тем, что они вернулись к дурным пристрастиям, нанесло Клайду раннюю детскую травму. Мать, по всей вероятности, принимала наркотики, когда он еще был в утробе, и определенно дома после его рождения. Его родители часто ссорились, что является серьезным побочным эффектом перепадов настроения, обусловленных матамфентамином.
В конце концов они расстались, и я рада этому. Но затем появился еще один мужчина и еще один ребенок, и последствия этого оказались схожими. Все повторилось по новой.
Мне неизвестны детали. Моя дочь всегда была скрытной и склонной к манипуляциям. Она объявлялась только когда ей было что-то нужно, обычно деньги. Но они наносили нам визиты, большей частью на Рождество, и я иногда ездила к ним на юг в Лас-Вегас на своем «Рено». Я не сомневалась, что у ребенка проблемы, и в паре случаев посылала к ним людей из Службы защиты детей. Представители СЗД проинструктировали мою дочь, велели ей привести в порядок пропитанные мочой (и детской, и чихуахуа) ковры, но не приняли решения забрать у нее детей. Видимо, они были в безопасности, несмотря на чихуахуа.
Честно говоря, Клайд никогда не был легким ребенком. Он блистателен — его IQ 144 — и он всегда был нацелен на то, чтобы узнать, как работают разные вещи. Помню, что ребенком в ходунках он изучал кнопки телевизора и пульта к нему, а едва научившись ходить, подтаскивал стулья к стенам с выключателями и наблюдал, как включается и выключается свет, выясняя, какой из них какую лампу включает. Он многократно повторял одни и те же действия (например, открывал и закрывал жалюзи), что было ранним признаком обсессивно-компульсивного поведения, которое мы наблюдаем у него и сейчас.
Он также был склонен к приступам гнева, более сильным и более частым, чем у остальных детей. Если он не получал желаемого, то бросался на землю с такой силой, что повреждал лицо и/или набивал шишки. Бывали случаи, когда нам приходилось по нескольку долгих минут держать его на руках, чтобы он мог избежать серьезных увечий. Но мы не сомневались в том, что он все это в конце концов перерастет.
Я смутно знала из невнятных разговоров с дочерью, что когда он пошел в школу, его подключили к коррекционным программам, разработанным для того, чтобы контролировать его поведение, ставшее еще более радикальным, в надежде, что он сможет учиться в специализированных классах. Насколько я знаю, в школе он никогда не был в числе отстающих — благодаря искреннему желанию узнать как можно больше о мире, в котором мы живем. Его всегда интересовали математика и естественные науки, а чтение для него — это тихая гавань.
