Путь домой - Савит Гавриэль
Так уж устроена смерть.
Каждый из нас рано или поздно переступает порог дома Смерти, и каждый делает это в одиночку.
Девочка-без-имени сбросила ботинки, стянула чулки, сделала пару шагов по траве и глубоко вздохнула.
Казалось, она целую вечность не видела солнца.
Ей очень хотелось прислониться к теплой стене, чтобы солнечные лучи струились по телу, припекали ее к камню.
Но картина была чересчур уж умиротворяющей. Не за этим она сюда пришла, и негоже отдыхать, пока дело не сделано. Нужно или вернуть себе имя и лицо, или полностью отказаться от себя.
И еще минуту назад она точно знала, что выберет.
Со всех сторон возвышались знакомые пестрые стены из надгробий, имена и даты на них стерлись за давностью лет.
Проход был совсем узкий, Девочка-без-имени могла вытянуть руки и коснуться камня кончиками пальцев, но, несмотря на бесконечную высоту каменных стен, солнце всегда стояло прямо над головой — теней не было.
Еще больше ее удивила первая же развилка.
Перед ней были две совершенно одинаковые тропинки, теплые и солнечные. По какой пойти?
Она заглянула в правый проход, потом в левый — те же повороты и ответвления, та же густая зеленая трава, тот же золотистый солнечный свет.
Девочка-без-имени задумчиво кусала губы.
Как же выбрать?
Йегуда-Лейб сбросил башмаки, стянул носки, сделал пару шагов по траве и глубоко вздохнул.
Казалось, он не видел солнца целую вечность.
Ему очень хотелось лежать на траве и греться в солнечных лучах, пока трава не прорастет сквозь него, а сам он не сольется с мягкой землей.
Но где-то здесь Ангел Смерти удерживает отца, и Йегуде-Лейбу не успокоиться, пока он не заберет его обратно.
И мальчик зашагал между высокими стенами; он шел вперед, пока не дошел до первой развилки.
Он долго смотрел на одну тропинку, потом на другую. Никакой разницы.
Как же выбрать?
Вздохнув, он сунул руки в карманы.
Что это там? Что-то холодное, железное…
Йегуда-Лейб покрутил монету в пальцах: странная какая — тяжелая, тусклая, потертая. На одной стороне — открытый глаз, на другой — закрытый.
Он вспомнил, как давным-давно — совсем недавно — повстречал Темного Вестника у перевоза в Тупике. Вспомнил, как по доброй воле взял из его рук эту монету.
Знай он тогда то, что знает сейчас, провел бы незнакомца в местечко? Отпустил бы с миром?
Он сердито сжал монету в кулаке.
И почувствовал, как в крепко сжатой ладони что-то шевелится.
Разжал пальцы: монета танцевала на ребре, крутилась как волчок. А глаз на монете, казалось, одновременно был и открыт, и закрыт.
Внезапно Йегуда-Лейб ясно понял, что нужно сделать.
Отдавать глаз Думе было ужасно больно и противно; он прятал пустую глазницу под повязкой и ради других, и ради самого себя. Но когда он сорвал повязку, в пустой глаз хлынули солнечные лучи, наполнили его теплым ярким светом.
Откинув голову назад, Йегуда-Лейб забросил крутящуюся монету в пустую глазницу — и все вокруг мгновенно изменилось.
Живым глазом он видел перед собой множащиеся возможности, ветвящиеся пути, бесконечные в своем разнообразии, открывающиеся все дальше и дальше — каждая развилка ведет к следующей, выбор сменяется выбором, лабиринт, где один неверный шаг может привести к непоправимым последствиям.
Но глазу Смерти открывалась другая, ничуть не страшная картина.
Уже не лабиринт, но калейдоскоп возможностей. Единственный путь, выдающий себя за разные. Куда бы ты ни повернул, пункт назначения один и тот же.
Выбор в любом случае будет правильным, так что выбирать бессмысленно.
Направление куда менее важно, чем принято думать.
Глубоко вздохнув, Йегуда-Лейб пустился в путь.
Глубоко вздохнув, Девочка-без-имени пустилась в путь.
Она понятия не имела, куда идти, но что толку стоять на месте?
Нужно сделать выбор.
Разветвляющиеся тропы стали попадаться все чаще — развилка за развилкой, выбор за выбором. Девочка-без-имени хотела добраться до центра сада-лабиринта, но каменистые дорожки кружились и изгибались; она запаниковала и очень скоро окончательно запуталась.
За очередным поворотом перед ней открылся длинный проход. Из всех тропинок в саду только эта шла к центру прямо и уверенно. Но Девочка-без-имени радовалась недолго: с каждым шагом проход сужался. Мало-помалу сжимались каменные стены. Мало-помалу тускнел свет. Стены сходились так близко, что даже щедрые солнечные лучи не могли пробиться сквозь густеющий мрак.
Все дальше и дальше пробиралась Девочка-без-имени по сужающемуся проходу. Вскоре стало так тесно, что она то и дело задевала за стены.
Может, зря она сюда свернула? Позади, там, откуда она пришла, проход расширялся, и туда легко проникало солнце. Может, все-таки повернуть назад?
Но впереди, за сгустившимся мраком, она видела яркий свет. Туда, туда, центр сада там!
Теперь Девочка-без-имени пробиралась боком. Чем дальше, тем уже делался проход. Каменные стены так сблизились, что скоро не пролезет голова.
И вот она уже не может протиснуться дальше, как ни пытается.
Внезапно Девочка-без-имени почувствовала: в кармане что-то шевелится. Она громко и пронзительно вскрикнула, и эхо раскатилось по всему саду расходящихся тропок.
Уфф… Это всего лишь ложка.
Завертелась в кармане юбки.
Девочка-без-имени осторожно вытянула ложку из кармана.
С ложкой творилось что-то странное.
Если раньше, вне Башни Смерти, отражение в ложке медлило, запаздывало, то здесь оно забегало вперед, и когда девочка поднесла ложку к глазам, ее отражение уже давно угнездилось там.
Но это еще не самое удивительное.
Как в зеркале, она увидела за собой не темный сужающийся проход, а притаившийся в траве маленький деревянный домик, ветхий, выбеленный солнцем.
Она не могла поверить своим глазам. Обернулась — и да, домик был там.
Солнечные лучи упали ей на лицо. Холодный, давящий проход исчез. Да и каменные стены тоже исчезли. Осталось только одно — уютно угнездившийся в траве маленький деревянный домик в центре мира.
И дверь была приоткрыта.
Так с одним холодным железным и одним живым глазом Йегуда-Лейб пробрался в дом Смерти.
И увидел то, что увидел.
Ведь обитель Смерти милосердно показывается каждому в понятном ему образе.
Маленькая хижина, простая, почти пустая: огонь в очаге, старый деревянный стол, один-единственный растрескавшийся стул. Земляной пол утрамбован множеством ног, приходящих сюда день за днем, год за годом. Старая корявая метла в углу захватана множеством рук.
Живым глазом Йегуда-Лейб видел разлитый повсюду яркий солнечный свет.
Но глазу Смерти представлялась совсем другая картина: все наполняла густая, почти осязаемая тьма.
Обоими глазами он видел: каждая поверхность — стол, полка над очагом, пол, стул — заставлена мерцающими свечами всех сортов. Свечи восковые и стеариновые, парафиновые и сальные, тонкие и толстые, короткие и длинные, простые и фигурные, ароматические и поминальные… В некоторых горит один фитиль, а в некоторых — несколько. Одни стоят в блюдечках, другие — в канделябрах и подсвечниках, третьи — в ямках, вырытых в утоптанном земляном полу. Кое-где свечи почти соприкасаются, и капли стекающего с них воска слипаются вместе. От одних поднимается яркое пламя вышиной с саму свечу, у других оно съежилось, и почерневший фитиль едва тлеет.
Бесчисленное множество свечей!
Йегуда-Лейб разглядывал свечу за свечой; вскоре он понял, что внутри куда больше огней, чем может вместить этот маленький домишко.
И все же они были тут.
Живому глазу Йегуды-Лейба горящие свечи представлялись странными, лишними: огонь в очаге горел куда ярче, чем все они вместе, а через окно лился яркий солнечный свет.
Но глазом Смерти он видел истинную картину: здесь не было ничего, кроме тьмы и света. Все, что он видел, это мерцающие огоньки. Воск, свечи, стол, домик — все отступало, пряталось в непроглядной тьме. Лишь яркое пламя очага освещало комнату.
