И она поблагодарила богов (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси
— Да. Иди домой, тебя мама обедать ждет, — глухим эхом отозвался из-под фанеры её шепот.
— А ты знаешь мою маму? — снова прошептал он.
У Никки чуть сердце не остановилось. — Иди скорее! Она будет ругаться, если ты опоздаешь. — Это, по всей видимости, подействовало, потому что мальчик сразу бросился прочь — возможно, осознав, как быстро летит время.
Шорох в кустах, который она слышала до этого, стих.
Он все видел, она знала это наверняка.
«Что делать, что делать?» — панически крутилось в голове, пока шаги приближались, а затем смолкли.
На этот раз петли не заскрипели — дверь просто распахнулась настежь.
Он рванул фанеру вверх. Она попыталась вскочить, но затекла в неудобной позе от сырости и холода и почти не могла шевельнуться.
Нет ничего беспомощнее существа, зажатого со всех сторон на земле. Преследователь тут же ударил её ногой в бок, выбив из прежней позы и заставив мысли лихорадочно заработать. Он рывком поднял её и уставился в упор.
«Вернись, мальчик!» — мысленно молила она, но с губ не слетело ни звука.
Мужчина нахмурился и без предупреждения с такой силой всадил кулак ей в солнечное сплетение, что она едва не потеряла сознание, не задохнулась и не закричала от боли одновременно — и все же не смогла сделать ни того, ни другого, ни третьего.
Поняв, что она полностью обессилена, он отпустил её и на секунду задумался.
Подобрал её сумочку, перерыл её. — Презервативов нет! — произнес он по-голландски с сильным акцентом, ощупывая взглядом её тяжело дышащее тело. Затем вытащил кошелек и сунул его в карман.
Продолжая похотливо разглядывать её грудь и пах, он достал мобильный телефон.
— Аайед, — произнес он и доложил о чем-то на своем непонятном языке. Получив короткий приказ, он, прежде чем Никки успела закричать, еще дважды нанес ей короткие удары под дых. Затем распахнул пальто, достал рулон широкого серого скотча и без колебаний туго обмотал её голову, полностью заклеив рот. Никки отчаянно пыталась дышать носом и почти не почувствовала, как он связал ей скотчем руки.
Преодолевая жуткую боль, она сумела выпрямиться и с ужасающей ясностью поняла, что этот человек собирается изнасиловать её, а затем убить.
И преступление, и мотив — всё в одном; такое случалось и раньше. Взывая к небесам о помощи, она попыталась ударить его коленом в пах, но он предугадал ее движение. Он разорвал на ней блузку и с такой силой рванул холщовые брюки, что заклепанная пуговица отлетела. Он крепко сжал ее сонную артерию, так что она едва не лишилась чувств, а другой рукой стянул бюстгальтер, обнажив грудь, больно ущипнул за сосок и несколько раз толкнул спиной на таксофон. Все происходило молниеносно. Никки хотела закричать, но не могла, а боль в позвоночнике заставила ее выгнуться назад. Он отпустил ее шею, сдернул брюки наполовину вниз, запустил руку в трусики, а другой расстегнул ширинку.
На этот раз ей удалось задеть его коленом в пах, но удар вышел неловким и слабым. — Я тебе шею сверну, сука, — прорычал он и нанес ей сильный удар по лицу, от которого она едва не отключилась. Падая вперед, она наполовину вытолкнула его из будки.
Детские крики неподалеку заставили мужчину тут же втиснуться обратно в будку и спешно заправить полуэрегированный член в брюки.
Удерживая ее за волосы, чтобы она не упала лицом вниз, свободной рукой он потянул ее связанные скотчем руки вниз и завел их между ног. Затем схватил телефонный провод и намертво обмотал им ее запястья.
Когда он наконец отпустил ее волосы, она оказалась в унизительной позе: будто оседлав собственные руки, без возможности сдвинуться вперед или назад, не говоря уже о том, чтобы увидеть, что происходит вокруг. Любая воля к сопротивлению и способность оценивать обстановку покинули ее.
Затем он втиснулся сбоку и мертвой хваткой вцепился ей в голову.
Этот захват был Никки уже знаком, поэтому она напрягла мышцы шеи изо всех сил.
Когда ей было двенадцать, она попыталась встать между отцом и Беа, и грубая, решительная реакция отца пришлась на ее позвоночник. С тех пор она никогда не пробовала ничего подобного, надо признать.
Понадобился визит к мануальному терапевту, чтобы вправить шейные позвонки; она тогда дрожала от страха и чувствовала себя совершенно беспомощной, когда он обхватил ее голову и с адским хрустом повернул ее на место.
Именно в тот момент, когда врач делал это, она вспомнила жуткую сцену из документального фильма о Нюрнбергском процессе, который один из учителей показал их классу. Учителя тогда уволили, и это было понятно, ведь в той сцене показывали бесстрашную собранность, но и глубокое возмущение главнокомандующего гитлеровской армии генерала Йодля перед самым тем моментом, как его сбросили в петлю с этого странного эшафота в гимнастическом зале в Нюрнберге.
Все ее мысли тогда крутились вокруг этого предвещающего смерть хруста шейных позвонков.
После того визита к мануальному терапевту она долго училась имитировать этот звук, который в конце концов научилась воспроизводить невероятно реалистично, с силой проталкивая воздух между языком и гортанью, и со временем могла делать это даже с плотно закрытым ртом.
Этим звуком она какое-то время развлекала завороженных одноклассников, и именно этот звук она теперь, в этот решающий миг, когда палач обхватил ее череп и с силой крутанул его в сторону, издала чисто инстинктивно.
И именно этот звук заставил мужчину с удовлетворенным хрюканьем выпустить ее голову, так что она бессильно повалилась вперед на дверь будки с ощущением, будто мышцы шеи разорваны в клочья.
Она почувствовала, как мочится на собственные руки, зажатые в этой нелепой позе у нее в паху, и как брюки медленно становятся теплыми и мокрыми. «О господи, только бы этот ублюдок не взялся за меня снова», — молила она небеса. Второй раз ей не защититься.
И ее молитва была услышана: второго раза не последовало. Вместо этого он схватил ее за волосы, потянул вверх и обмотал скотч вокруг ее шеи, а затем закрепил его за какую-то деталь будки позади нее. Он проделал это быстро и сноровисто — настолько быстро, что никак не мог заметить предательского биения сонной артерии.
Он удовлетворенно хмыкнул, и она поняла почему: теперь труп не выпадет наружу при открытии двери и не привлечет ненужного внимания, она была надежно зафиксирована. В этой жуткой позе, с руками между ног и шеей, примотанной к телефонному аппарату позади нее, она повисла почти всем весом на собственных запястьях. Скотч на шее, удерживающий тело от падения на дверь, превратился в удавку. Если она подастся вперед, то уже не сможет вернуться в исходное положение и, по иронии судьбы, задохнется по вине этого человека, который уже спокойно ушел, уверенный в том, что убийство совершено.
И тут это произошло. Сначала она почувствовала его тяжелое дыхание, а затем грубые ладони, сжавшие ее грудь. Почувствовала, как его дыхание становится все более частым, пока он пытался засунуть руку ей под блузку. Она в ужасе ощутила, как бешено колотится ее сердце. Еще секунда — и он это поймет.
Но тут мальчишка снаружи снова что-то крикнул, на этот раз ближе и громче, чем прежде. «Вернись, малыш», — взмолилась она про себя, сосредоточив все свои мысленные силы, будто могла притянуть его к себе одной лишь мыслью.
Чужак насторожился. Возможно, он испугался, что его заметили, или понял, что время поджимает. Так или иначе, ее молитвы были услышаны: он приоткрыл дверь будки и выскользнул наружу.
Некоторое время он стоял снаружи и что-то бормотал, словно убеждал себя в том, что дело сделано на совесть.
Последнее, что она услышала, было то, как он обматывал будку скотчем, пока рулон не кончился, и как крики мальчика затихали где-то вдали, сменяясь детской обидой и обычным чувством голода.
Глава 32
Петер окончательно проснулся, лишь когда радиочасы отработали на полную громкость около получаса. Шло утро четверга, 19 сентября 1996 года, и в радионовостях как раз перешли к международным событиям.
