Французская иллюзия (ЛП) - Гришэм Джон
В ответ — одни мрачные лица. Когда стало ясно, что Пратт ждёт, Декстер Масеас спросил:
— И есть крайний срок?
— Да. Если условия отвергнут, начнутся казни. Я не знаю точно, когда и каким способом, но подозреваю, что это будет что-то чудовищное, снятое на видео и показанное всему миру. Через три дня — вторая казнь, и так далее. — Наступила долгая, тяжёлая пауза, пока смысл сказанного доходил до присутствующих. Пратт добавил: — Это не мои условия, господа. Я всего лишь передаю сообщение.
Было очевидно, что роль посланника тяготит Пратта, но он наслаждается возможностью заставить американцев ёрзать. И в Дублине, и в Вашингтоне почти не сомневались, что террористы исполнят свои угрозы.
Масеас сказал:
— Ладно, поняли. Есть ещё что-нибудь, что нам следует знать? Когда мы должны ответить?
— Срока нет, но я бы поторопился. Если согласитесь, уверен, мне сообщат, как должны пройти выплата выкупа и освобождение.
Для спасения заложников понадобилась бы полномасштабная военная операция — при условии, что их вообще удастся обнаружить. Кроме зацепок, указывавших на Алжир, у американской разведки ничего не было. Не было ничего и у французов, израильтян и даже алжирцев. Такая операция, вероятно, обошлась бы значительно дороже ста миллионов долларов.
Масеас произнёс:
— Хорошо. Если больше ничего нет, позвольте нам доложить в Вашингтон.
Глава 47
Знай Калли Пратт правду — а он, вероятно, знал, — он нисколько не удивился бы, обнаружив, что американцы делают ровно то, от чего он их предостерегал. С того момента накануне, когда он оставил Паскаля Гоффа на скамейке в Париже, и до того, как Гофф с двумя коллегами покинули офис «Клеменси интернэшнл», американская разведка лихорадочно пыталась установить личности двадцати семи «вражеских комбатантов», чьими делами в Гитмо занимались Пратт и «Клеменси». В среднем каждый провёл в заключении семь лет и два месяца, причём средний срок понемногу увеличивался с каждым днём, ведь четверо всё ещё оставались там. Никого из двадцати семи так и не судили: ни одному не предъявили официального обвинения. Как Пратт годами кричал на всех углах, его клиенты не были террористами и не имели отношения ни к «Аль-Каиде», ни к другой опасной банде, группе или армии. Они были невиновны!
Из двадцати трёх освобождённых семеро были выходцами из Северной Африки — Ливии, Алжира, Туниса и Марокко. Один — египтянин, врач, занимавшийся гуманитарной работой в Пакистане, когда за него получили вознаграждение и его схватили сотрудники ЦРУ. Пытка водой не дала ничего полезного, доказательств связей с терроризмом ЦРУ не нашло, но этот тип им не понравился: он владел четырьмя языками и проклинал допрашивавших на всех четырёх. Поэтому его отправили в Гитмо. К счастью для него, он отсидел всего три года, прежде чем Пратт сумел нажимом заставить Госдепартамент добиваться его освобождения.
Остальные шестнадцать клиентов «Клеменси интернэшнл» происходили из Афганистана, Ирака и Пакистана. Один был британским гражданином, родившимся в Манчестере.
Освобождённых из Гитмо, обычно с завязанными глазами и в цепях, доставляли в страны, о которых те прежде и не слышали; куда их везут, неизменно скрывали. Практически никого не возвращали домой. Большинство просто выбрасывали на улицы Дамаска или Багдада — без денег, знакомых и какой-либо помощи. Двух ливийцев отправили в Триполи, где их немедленно арестовали и обвинили в шпионаже в пользу США — последней страны, которой они захотели бы помогать. Прежде чем Пратт смог до них добраться, их казнили. Его самого арестовали при въезде в страну, несмотря на действительный британский паспорт, и продержали две недели в тюрьме, пока дипломаты не уладили дело.
Американское правительство предпочло бы, чтобы бывшие заключённые просто исчезли. Никто не пытался следить за их судьбой; напротив, США закрывали их дела и отправляли в архив. Это были ошибки, побочный ущерб войны с террором, невиновные, попавшие под перекрёстный огонь. (Хотя их, как никчёмных арабов, всё же считали виновными хоть «в чём-нибудь».) Теперь разыскать их было практически невозможно. Уж они-то совершенно точно не желали никаких контактов с Соединёнными Штатами.
К тому же высшее разведывательное начальство решительно возражало против поисков. Те, кто имел дело с Калли Праттом, особенно в Министерстве юстиции, знали, насколько влиятелен он среди адвокатов заключённых Гитмо, прежде всего иностранных. Его чувства к США граничили с ненавистью — особенно к нынешней администрации и воспеваемой ею войне с террором. Пратт был хитёр, действовал расчётливо и редко ошибался. Крайне маловероятно, чтобы он рискнул безопасностью одного из своих подзащитных из Гитмо, согласившись стать посредником. Так зачем, спрашивали они, рыскать повсюду в поисках его бывших клиентов? И что ЦРУ будет делать, если найдёт нескольких?
Пока споры бушевали всю ночь и следующий день и докатились до Белого дома, шпионы продолжали рыскать по закрытым территориям в отчаянной надежде разыскать клиентов Пратта, особенно североафриканцев. Поиски не дали ничего полезного. Вскоре Пратту стало известно о предсказуемой чрезмерной реакции американцев. Он именно этого и ожидал. Через три дня молчания, не получив из Вашингтона даже подтверждения, что его услышали, он решил встряхнуть ситуацию. Благодаря громким делам у него было множество знакомых журналистов. Его истории были яркими и необычными, совсем не похожими на повседневную работу чопорных адвокатов, выставлявших почасовые счета в высотных офисах. Пратт странствовал по миру в поисках опасности и нередко её находил.
Он знал, что историю о трёх американцах, похищенных в Париже, правительство США до сих пор скрывало. Событие было слишком сенсационным, чтобы оставаться тайной, и для Пратта это означало, что ЦРУ, а возможно, и Пентагон запугали прессу. Подобные угрозы приводили его в восторг.
Десятого ноября он встретился в лондонском пабе за сэндвичами со своим нынешним любимым репортёром. Того звали Алистер Бейкон; он был старшим иностранным корреспондентом The Guardian, любимой газеты Пратта. The Guardian по-прежнему оставалась уважаемой широкоформатной газетой, стандарты которой были неизмеримо выше сточных вод таблоидов и большинства прочих ежедневных изданий. Ежемесячно её читали более сорока миллионов американцев.
Они договорились, что Пратт передаст двухстраничную записку с кратким изложением истории. Бейкон может поискать дополнительные сведения, но слишком тщательные поиски насторожат конкурентов в США; лучше действовать быстро, изложить главное и опередить всех. Подробности и опровержения появятся позже. Сам Пратт ничего не получит, разве что останется «неназванным источником». Большего он не хотел и в большем не нуждался — по крайней мере от газеты. Целью утечки было оказать огромное давление на ЦРУ, что всегда доставляло ему удовольствие, и, если повезёт, вынудить американцев заплатить и вернуть ребят. Пратт достаточно знал о тёмной стороне терроризма и захватов заложников, равно как и кипящую во многих странах ненависть к Америке, чтобы понимать опасность, грозившую Шенгену, Снайдеру и Таннеру.
О его связи с похитителями и требовании выкупа не будет ни слова. Такие подробности немедленно выдали бы источник.
Бейкон мучился вопросом: положиться ли на одного Пратта и сразу публиковать материал? Ему отчаянно хотелось первым обнародовать новость, но что, если он ошибётся? А дополнительные поиски привлекли бы внимание по обе стороны Атлантики.
После обеда он написал материал на пятьсот слов, затем препирался с редакторами, пока не приблизился крайний срок сдачи номера. В полночь по Лондону новость появилась в интернете. Пять часов спустя её напечатали на первых полосах по всей стране.
Эми Роу ела тако со своим парнем и собиралась провести очередной вечер четверга в наушниках за просмотром фильма, пока он смотрел студенческий футбол. Позвонил коллега по работе и всё испортил. Заголовок The Guardian заставил её выругаться. Она стремительно прочла короткую заметку и набрала Джока Бьюкенена, главного редактора. Кричать на начальника ей не полагалось, да и на Джока обычно никто не кричал, но среди бурных эмоций обоим удалось высказать всё, что они думали. Эми располагала этой историей уже три месяца, сама провела всё расследование, а потом он — и вместе с ним вся газета — уступил давлению правительства и отложил публикацию.
