Вашингтонский указ (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси
Вот уже пять дней они жили в условиях, мало отличавшихся от чрезвычайного положения, а военизированные группировки по всей стране начали объединяться. Т. Перкинс боялся даже думать о том, что произойдет, если они нанесут новый удар такой же разрушительной силы, как в Висконсине.
А ведь это могло случиться когда угодно и где угодно, так что у ФЕМА, Совета национальной безопасности и Министерства внутренней безопасности в Вашингтоне работы внезапно оказалось невпроворот. Споры вспыхивали по малейшему поводу, а возмущение введенными ограничениями было колоссальным. В самом округе Перкинса участились перестрелки: двое убитых, еще несколько человек оказались в больнице. Люди бросились скупать патроны, и за несколько часов все прилавки опустели. Продавать боеприпасы запретили, но продавать уже было нечего. Местные жители запаслись патронами так, что хватило бы и на эту войну, и на следующую.
Пару дней назад во все офисы шерифов в стране поступило распоряжение изымать у населения боеприпасы. По Второй поправке граждане имели право владеть оружием, но вот про патроны там ничего конкретного сказано не было. В законах этого, конечно, не прописывали, но чрезвычайные указы, опирающиеся на старые президентские декреты, вовсю использовали эту лазейку, несмотря на яростное сопротивление превосходящих сил оппозиции.
Теперь Т. Перкинсу и его людям вменялось в обязанность проверить все транзакции по банковским картам за последние четыре дня, а затем явиться в дома к гражданам и конфисковать свежекупленные патроны.
Легко сказать! Как, черт побери, прикажете искать две коробки с девятимиллиметровыми патронами на ферме размером с половину центрального Вашингтона? Или как они себе представляли изъятие патронов для дробовика у Джо Фиска, если никто не знал, где он шляется, а горы этот парень знал получше любого следопыта? Да и как вообще поднимется рука отобрать у Джо патроны, когда все в округе знали, что он кормится дичью, которую сам же стреляет в собственном лесу? Он ведь, в конце концов, никакой не Муни Куэйл и не прочая террористическая шваль.
Но больше всего Т. Перкинса ставило в тупик то, что ежедневно вещали из зала брифингов Белого дома.
Похоже, обитатели Белого дома творили всё, что им вздумается. Конечно, в обеих палатах Конгресса бушевали нешуточные протесты, но в стране действовал режим максимальной готовности, и вся власть перешла к Федеральному агентству по управлению в чрезвычайных ситуациях. Благо под рукой нашлось предостаточно старых президентских указов. «Конституцию на время задвинули в пыльный угол», — думал Т. Перкинс. И последствия этого шага были колоссальными.
Они собирались разоружить Америку и одновременно выпустить всех из тюрем. Все приговоры планировалось заменить общественными работами, а тюремные здания приспособить под другие нужды. Закаленные, суровые тюремные надзиратели, которых знал Т. Перкинс, теперь должны были превратиться в нянек. Специфика их новой работы сводилась к тому, чтобы стать педагогами для рецидивистов и буйнопомешанных ублюдков, которые приходили в бешенство при виде пары обнаженных грудей или чужого кривого носа. Как надзиратели, привыкшие целыми днями рявкать на заключенных и поддерживать авторитет с помощью связки ключей и дубинки на поясе, должны были вдруг усесться и разрабатывать планы реабилитации для придурков с напрочь отбитыми мозгами? И как теперь наказывать ту прорву народа, которая палила друг в друга из незаконного оружия запрещенными патронами? Какой смысл их сажать, если очень скоро их все равно выпустят на свободу? Перкинс этого решительно не понимал, как и многие другие. Все республиканцы, например, члены НРА, конгрессмены, члены Палаты представителей, лоббисты. Да и с какой стати им это понимать? Вот только какое значение имело их понимание или непонимание? Пока президент, Совет национальной безопасности, Министерство внутренней безопасности и ФЕМА действовали заодно, ловко жонглируя декретами и держа генералов на коротком поводке — а значит, могли использовать Национальную гвардию и армию, чтобы зажать страну в тиски чрезвычайного положения, — все остальные оставались не у дел. На дорогах уже каждые два часа можно было наткнуться на армейские патрули во всеоружии.
Он звонил Догги Роджерс, чтобы узнать, к чему готовиться, но она ничего не знала. Днями напролет пахала в пятидесяти метрах от президента Соединенных Штатов — и ни сном ни духом. От таких новостей бросало в холодный пот.
А их собственную каталажку тем временем забивали под завязку. Все шесть жалких камер, которыми он располагал, давно лопались по швам. И там тоже начались проблемы. Огромного черного Бенно посадили в одну камеру к здоровяку Лесу Таннеру, так они выбили друг другу все зубы и так уделали пол кровью, что их пожилая, брезгливая уборщица наверняка потребует расчета. Вдобавок ко всему, в сарае на заднем дворе случайно заперли местного алкаша, и тот облевал и загадил там каждый угол. Ребята из местной пожарной охраны, использовавшие сарай под склад запчастей и инвентаря, теперь готовы были линчевать шерифа.
Полный отстой. Пришлось втискивать еще троих буйных малолеток, которые решили доказать, что у них остались патроны и они не боятся пустить их в ход. Да кого они вообще задели? Разве пули посыпались с неба и пробили кому-то крышу? Черта с два. Но теперь их пришлось запихать в прачечную и крохотную кухоньку.
Скоро свободным останется только чулан для швабр.
На столе Т. Перкинса зазвонил телефон, он сдвинул шляпу на затылок:
— Да!
— Шеф, вам нужно срочно приехать сюда. Я у Джима Уолерса. Вы глазам своим не поверите!
Джим Уолерс был славным малым. О нем никто в городе не мог сказать ничего плохого: местный гробовщик, мастер по гробам из красного дерева, отец троих славных, хоть и немного плоскогрудых дочерей, и муж женщины, которая устраивала скандал в «Уолмарте», если овощи оказывались не первой свежести. Словом, добропорядочный гражданин, который честно делал свое дело и никогда не доставлял хлопот закону.
Дом Уолерса был огромным — смерть дело прибыльное и бесперебойное, а здесь сменилось уже три поколения гробовщиков. Имелись и огород, и гараж на две машины, и целых двести квадратных метров подвала, где можно было разгуляться у бильярдного стола или мишени для дартса. Т. Перкинс частенько зависал там в молодости, когда завоевывал свои первые кубки в этом благородном спорте. Джим метал дротики почти так же метко, хотя все-таки ключевое слово — «почти». Отличный был подвал для тренировок, насколько он помнил.
И вот он снова здесь, с любимым дротиком в нагрудном кармане, как в старые добрые времена. Всё та же выкрашенная в коричневый цвет лестница, высокие деревянные панели, на которые они частенько опирались с бутылкой пива в руке, причудливое переплетение водопроводных труб под потолком.
Но на этом прежний подвал заканчивался.
Подчиненные молча переглянулись и пожали плечами, глядя на его отвалившуюся челюсть. Они сами только что пережили точно такой же шок.
Все стены подвала были переоформлены. Раньше здесь висели флаг Вирджинии и афиши из местного кинотеатра. Постеры на серых перегородках висели и теперь, но совсем другие. Никаких ужастиков с резиновыми масками и визжащими девками. Никаких чувственных объятий Ингрид Бергман и Вероники Лейк. [52] Абсолютно другое кино. Т. Перкинс даже не подозревал, что существует столько плакатов подобного рода. Он и понятия не имел, сколько в стране военизированных группировок, выпускающих агитационные материалы вроде тех, что были расклеены на стенах у Джима Уолерса. Да что там говорить, он вообще не думал, что этих группировок так много! Похоже, в подвале у Джима были представлены они все: «Белоголовые орлы», «Бункерная группа» из Техаса, «Первые национальные пионеры Огайо» и еще десятки им подобных. Наклеенные вплотную друг к другу агитки щеголяли нелепой формой, камуфляжной раскраской на лицах, огромными стволами и широкими самоуверенными улыбками, рожденными фанатичной верой в собственную правоту и непреодолимым желанием самим решать, чья сила на этой земле законна.
