И она поблагодарила богов (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси
Взгляд Никки затуманился.
Полицейский оставался в квартире ровно столько, сколько требовалось, чтобы изложить суть допроса ее отца и убедиться, что она держится. Он и представить себе не мог, какая буря эмоций бушевала в ее душе. Но она лишь слабо улыбнулась и поблагодарила его.
Когда он ушел, она долго стояла в темном коридоре, шепчась сама с собой и невидимыми духами. Безумие подкрадывалось совсем близко, испытывая ее на прочность.
«Все мы — часть чего-то большего, чем мы сами!» — шептала она. «И некоторым людям выпадает доля быть героями историй, которые пишутся сами собой, хотят они того или нет. Так уж всё устроено». Она протянула руку в воздух и почувствовала, как ладонь становится легче, словно поддерживаемая невидимой силой. «Воды с луны не достать. Видишь, мама, я помню твою индонезийскую пословицу». Она рассмеялась и крепко сжала пальцы в воздухе — по руке отчетливо разлилось тепло. «Кто там перерезал ахилловы сухожилия пленным врагам, чтобы они не могли сбежать?» Она улыбнулась. «Сегодня ночью меч соскользнул с моего ахиллова сухожилия, не задев его. Да». Она склонила голову на плечо. «И вместо меня испытать это на себе пришлось кому-то другому».
Затем она снова успокоилась,и мысли выстроились по порядку.
Она зажгла свет на кухне и долго смотрела на приоткрытую дверь кладовой. Какая горькая ирония в том, что самое уютное и полное воспоминаний место в доме стало для Милле склепом. Никки распахнула дверь настежь, коснулась каждой фигурки, словно прощаясь с ними навсегда, а затем присела на корточки и уставилась на узорчатую напольную плитку, складывавшуюся в изображение бабочки во всей красе.
Здесь хранилось все то богатство, которое мать собирала всю свою жизнь, а теперь она собиралась бросить все это и уехать. Кому теперь все это достанется? Разве она могла отдать все это Беа или Хенку, если мать сознательно обделила их в завещании?
Вдруг ее внимание привлекла крайняя плитка в углу, прямо под дверной петлей, у самого порога. На ней был изображен крест, а стык вокруг нее казался темнее остальных, словно затирку оттуда специально выскоблили.
Она нажала на нее и заметила, что плитка слегка покачнулась, а вместе с ней шевельнулся и порог — казалось, он держался на месте лишь благодаря слою лака.
Она оглядела маленькую каморку. Каким же жалким и бедным было царство ее матери, если все в нем держалось лишь на нитях прошлого да на потеках лака и краски, скопленных за долгие годы.
Никки отпустила порожек, но он не встал на место, как она ожидала, а остался приподнятым на пару сантиметров над полом. Она сильно надавила, чтобы вернуть его в прежнее положение, но вышло наоборот: лак по краям растрескался, и порог окончательно отделился от пола.
Тогда она просунула пальцы под порог, чтобы ухватиться поудобнее, и полностью сдвинула его в сторону. С изумлением она заглянула в вековую пыльную пустоту межэтажного перекрытия.
Ниша шириной более полуметра была до отказа забита стоящими на торце книжными переплетами.
Первую книгу было труднее всего вытащить. Никки понюхала ее: затхлый запах пробудил смутные предчувствия, отчего у нее задрожали руки. Стоило ей открыть переплет, как она мгновенно поняла почему. Смотреть на это было больно, но в то же время отрадно. Ей с трудом удавалось сдерживать слезы.
Это был фотоальбом, и на всех снимках были запечатлены только двое: сама Никки и ее мать. Маленькая девочка в нарядной пышной юбочке держит маму за руку. Каждая фотография говорила сама за себя, переворачивая все представления, на которых Никки строила свою жизнь. С каждой новой страницей дышать становилось все труднее. Она задержала взгляд на последнем снимке. Мать тогда еще была красивой женщиной с высокими скулами и белозубой улыбкой, ослеплявшей зрителя, несмотря на зернистость фотографий и бурые пятна времени, проступившие от долгого хранения.
Она закрыла альбом, вытащила из ниши остальные три и разложила их рядом, чтобы видеть все сразу.
На каждом переплете красовалась изящная надпись на индонезийском языке. Всего одно короткое слово. Никки не умела читать по-индонезийски, но сразу поняла, что перед ней. Один альбом для Хенка, один для Беа, один для Милле и один для нее самой. По фотоальбому на каждого ребенка. Снимки матери с каждым из них по отдельности.
На миг в ней вспыхнула ярость. Ярость из-за того, что мать скрывала существование этих альбомов. Ярость из-за ее многолетней двойной игры. Из-за любви, которой хватало лишь на период их детства. Из-за чувства вины, которое столько лет тяготило плечи Никки, и из-за того, что у матери не нашлось сил избавить ее от этого бремени.
Дукун отлично сделал свое дело.
С бьющимся сердцем она открыла альбом Милле — самый новый на вид. На этих снимках мать уже выглядела исхудавшей и бледной, но улыбка оставалась такой же сияющей. Она крепко прижимала к себе малышку, запустив тонкие пальцы в ее гладкие темные волосы. Казалось, в этих объятиях она находила сам источник жизни — с такой силой ее любовь к ребенку исходила от каждого снимка.
Ком в горле Никки мешал вздохнуть.
Она раскрыла все альбомы, переводя нежный взгляд с Милле на Хенка, с Хенка на Беа и обратно. Разве отличались эти радостные улыбки и объятия от тех, что она видела в своем альбоме? И ответ был столь же очевиден.
Разницы не было никакой. Насколько сильно мать отдалилась от них, когда они подросли, настолько же преданно она любила их в младенчестве. Эти украденные мгновения составляли всю суть жизни молукканской женщины, и в те часы, что они с фотографом запечатлели на пленке, реальности дукуна не существовало. Этим было сказано все. То, что совершил дукун, оставалось на его совести, но это не могло изменить того, что ее мать чувствовала глубоко в душе. Это принадлежало только ей. Все остальное было делом рук дукуна. В этом и заключалась правда.
Никки внимательно вглядывалась в лица на снимках. Насколько она могла судить, ни ей, ни ее братьям и сестрам на фото не было больше четырех-пяти лет. Она помнила их детство, и особенно отчетливо — Милле. Помнила ее ангельский смех, способный на миг разогнать любых демонов. Какой чудесной она была — веселой, кроткой, всегда прижимающей к себе плюшевого мишку.
Никки долго размышляла, пытаясь ухватить какую-то ускользающую мысль, но та не давалась. Она думала снова и снова. Думала до тех пор, пока в памяти не вспыхнул яркий свет. До тех пор, пока смутное припоминание не сменилось вихрем чувств и образов, самой сутью воспоминания. Она продолжала вызывать его в памяти, пока голова не опустела, наполнилась вновь и снова опустела, и тогда все прояснилось окончательно. Счастливый день из далекого прошлого, в каморке у индонезийского фотографа в каком-то далеком районе города.
Никки с матерью ехали на трамвае, долго шли пешком, а потом снова пересели на трамвай. Они смеялись, пели, щипали друг друга, и солнце стирало все заботы с их веселых лиц. Да, именно там они и были — в гостях у фотографа. Вот какая вспышка запечатлелась в ее памяти — яркий, неожиданный свет блица. Все происходило именно так. С разницей в несколько лет каждый из детей совершил это путешествие. Никки, Хенк, Беа и Милле. И для каждого из них это был лучший день в жизни. Для ее братьев и сестер, для нее самой. И для их матери.
Она грустно покачала головой. Как можно было забыть такое? Неужели крупицы мимолетного счастья оказались погребены под грузом последующих невзгод? Они все повзрослели, и дукун заявил свои права. Пророчество сбылось, и лишь Никки удалось спастись. Отец не смел ее тронуть. Теперь она знала, что была избранной, но той любви, которой светились эти фотографии, ей больше узнать не пришлось. Всю жизнь она считала себя нелюбимой, хотя это было неправдой. С этим осознанием к ней пришло освобождение от чувства вины.
В то мгновение она поняла, что человека и его мир невозможно постичь, глядя на них лишь под одним углом.
Глава 43
Он пришел к ней еще до восхода солнца, пока пятничная суета не успела захлестнуть центр города, и она обняла его так, словно они всю жизнь любили друг друга и встретились вновь после долгой разлуки.
