И она поблагодарила богов (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси
Такси Никки доехало до самого конца Янсстрат, пересекающей центр Харлема. Водитель припарковался у обочины и выключил таксометр: — Если хотите, чтобы я подождал, платите вперед двадцать пять гульденов.
Она так и сделала.
Было около четверти седьмого вечера, когда она во второй раз оказалась в гостиной Петера, проделав свой привычный путь: мимо работников кафе, через зал, в окно уборной, через садовую стену и в застекленную дверь.
Комнаты в доме Петера тонули в полумраке, стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов. Похоже, он еще не вернулся.
Она села в кабинете и стала ждать, озираясь по сторонам. Здесь очень многое напоминало ей о матери. Узоры на коврах, резьба на мебели, множество экзотических вещиц на стенах. И это напоминало ей о предсказании, напоминало о Петере. Напоминало о том, как все рухнуло, и вдруг слезы брызнули у нее из глаз. Постепенно ее рыдания становились все более безутешными и глубокими.
Плача, она не услышала, как кто-то вошел в комнату, и вздрогнула от испуга, почувствовав ладонь на своем плече. Это был Рин, и он не стал расспрашивать. — Расскажи, что случилось, — тихо произнес он и выслушал ее.
Она заметила, как он отводит глаза всякий раз, когда она упоминает имя Петера, и это чувство было ей знакомо. Это было не презрение или равнодушие, а страдание. Да, она знала это чувство. Рин любил Петера как брата и едва справлялся со своей болью.
Она говорила до тех пор, пока он не прервал ее.
— Пойдем наверх, — позвал он.
Запах мочи и затхлого, спертого воздуха ошеломил Никки, хотя Рин и предупреждал ее.
Он вкратце представил ее Мари тен Хаген, которая указала на табурет, заваленный колготками и невскрытыми упаковками памперсов для взрослых. Туда Никки и присела.
Она смахнула упаковки на пол и уставилась на истощенную женщину в инвалидном кресле. Глядя на нее, трудно было поверить, что когда-то она была любовницей Петера. Худющие, высохшие ноги. Огромные башмаки.
Никки извинилась за вторжение и объяснила, как проникла в дом. Сначала обе они слушали ее с живым интересом, но стоило ей упомянуть самоубийство Келли де Бур и то, что Рин рассказал ей несколько часов назад об отношениях Петера с Мари, как лицо Мари тен Хаген мгновенно окаменело. Было очевидно, что посторонних эти темы не касаются.
— Возможно, вы считаете, что меня это не касается, госпожа тен Хаген, — произнесла она. — Но вы ведь и моей истории не знаете. Быть может, вас утешит то, что я тоже перенесла много горя и в последнее время на мою совесть легли вещи, в которых я не виновата.
Худая женщина осторожно поднесла кофейную чашку к своим ниточкам сухих губ. — Чего вы, собственно, от нас хотите? — спросила она.
Никки проследила взглядом за ее руками, пока чашка не опустилась на прикроватную тумбочку. — Петер попал в беду, — сказала она, вглядываясь в глаза женщины.
Мари тен Хаген никак не отреагировала, но Рин тут же включился в разговор: — Никто не сможет обвинить Петера в самоубийстве Келли, но гибель родителей способна сильно ему вредить. Очень сильно.
— Авария с Яапом и Кристиной? Чушь. Столько лет прошло. — На худом лице женщины появилась издевательская усмешка, когда она взглянула на Никки. — Этому делу двадцать четыре года, вы в курсе?
— Двадцать четыре года?
— Да, двадцать четыре. Срок давности истек. Никто не может предъявить ему обвинения спустя столько лет.
— Если только Петер сам во всем не признается, — добавил Рин. — Если кто-то и способен выдвинуть против него весомые обвинения, то только он сам.
— Господи, неужели это дело нельзя наконец оставить в покое? — воскликнула Мари тен Хаген, заламывая руки.
Никки хорошо знала эту позицию: «уйди, проблема, тебя нет». Ее мать вечно прибегала к ней во время домашних скандалов.
Рин тоже это заметил. В этот миг инстинкт объединил их. Мари тен Хаген явно что-то скрывала.
— Все утихнет, только если приложить к этому усилия, мама. Ты способна на это? А?
Лицо измученной женщины повернулось к окну, за которым виднелись черепичные крыши старого центра города.
Рин взял ее хрупкую ладонь: — Давай покончим с этим раз и навсегда. Я знаю, ты что-то скрываешь от меня!
Несмотря на близость смерти, глаза Мари тен Хаген оставались красивыми и живыми, поразительно ясными и внимательными. Они резко контрастировали с гримасой, исказившей ее лицо. — Мою страховку? Хочешь отнять ее у меня, Рин? — прошипела она. — Кто будет обо мне заботиться, если не Петер?
Никки заметила, как сильно он сжал ее пальцы.
— Я буду, обещаю тебе, мама, — сказал он. — А теперь расскажи, что это за страховка, о которой ты говоришь.
Они долго молчали, пока наконец Мари тен Хаген не попросила Рина подкатить ее кресло к небольшому бюро. С огромным трудом она откинула крышку, смахнула на пол кучу старых газетных вырезок и указала на то, что скрывалось под ними. В столешнице бюро была крошечная, почти незаметная потайная крышка.
Рин приподнял крышку, запустил руку в тайник и принялся шарить там. Спустя мгновение он извлек на свет клочок бумаги. Это был пожелтевший счет с большими масляными пятнами.
Никки заглянула ему через плечо. Неуклюжие печатные буквы читались отчетливо. Очень отчетливо.
Счет был выписан автомастерской Кёйпера на окраине северного Харлема на имя Яапа де Бура от 2 октября 1972 года. Внизу стояла итоговая сумма, а напротив нее крупными буквами было выведено: «ДОЛИВКА ТОРМОЗНОЙ ЖИДКОСТИ И БЕНЗИН».
— Ну вот, — произнесла Мари. — Надо было сжечь эту бумагу.
— Что это значит? — Рин снова перечитал клочок бумаги.
Мари безучастно уставилась в пространство. — Ты же видишь, счет выписан в тот самый день, когда произошла авария. Что еще тут говорить? Петер слил тормозную жидкость, чтобы отец разбился, но Яап де Бур, должно быть, заметил неладное по дороге в Алкмар и заехал в мастерскую. Он был бдительным человеком, этот Яап, вот и всё.
Никки покачала головой: — Я не понимаю. Отец Петера долил тормозную жидкость уже после того, как Петер ее слил?
— Да.
— Но почему же они тогда разбились?
— Одному богу известно, но вины Петера в этом точно не было. — Мари тен Хаген снова отвернулась к окну. — Но я не хотела, чтобы он об этом знал. Никогда. Пока он думал, что совершил это, и знал, что я в курсе, он не мог выставить меня из дома! Даже тогда, когда притащил свою американскую подстилку. Это была моя страховка.
Она принялась раскачиваться в коляске. — Если Петер узнает, что я скрывала это от него, он сдаст меня в приют для престарелых. Я знаю. — В ее горле зарождался тихий жалобный плач. — Я хочу умереть, — разрыдалась она. — Слышишь, Рин? Ты должен убить меня. Сейчас же! Слышишь? Ты обещал.
Слышать это было жутко.
Рин дал ей немного успокоиться, а затем ласково заговорил с ней. Это было так благородно. Никки прониклась к нему симпатией.
— И еще кое-что, — добавила Никки, посмотрев на Рина. — Кто-нибудь из вас может дать мне старый номер мобильного телефона Петера?
Таксист резонно рассудил, что прождал гораздо дольше, чем стоили его двадцать пять гульденов.
— Послушайте, — сказала она. — Приготовьтесь к тому, что сегодня вечером придется много ездить. Возьмите вот это, а потом вернете мне сдачу, если посчитаете нужным.
Тот изумленно уставился на четыре купюры по двести пятьдесят гульденов и даже забыл включить таксометр.
На северной окраине Харлема, где город совершенно терял свое лицо и уют, они нашли здание, где двадцать четыре года назад находилась автомастерская. Теперь там располагался магазин инструментов, и он был закрыт — судя по грязным окнам, навсегда.
— Мало какие мастерские остаются на одном месте так долго, — попытался утешить ее водитель.
— Ждите здесь, — бросила Никки и вышла из машины.
Ряды низких ангаров явно доживали свои последние дни перед сносом под новую застройку. Но несмотря на то, что вывесок поубавилось, здесь все еще ютились уродливый шиномонтаж, цех по прессовке пластмасс и несколько гаражей, распахнутые двери которых являли миру хаос из металлических деталей, разобраться в котором под силу разве что специалисту.
