Неестественные причины. Тайна Найтингейла - Джеймс Филлис Дороти
— Ну, это естественно, как же еще? Никому не хочется верить, что Пирс убили. Если б это были первокурсницы, я, может, тоже думала бы как все. Кто-то из учениц мог бы разбавить смесь, поддавшись какому-то непонятному порыву, считая, возможно, что лизол — это рвотное средство и что наглядный урок пройдет веселее, если Пирс вырвет прямо на инспектора ГСМ. Странное представление о юморе, но ведь молодежь бывает довольно грубой. А что до этих девочек, они-то должны были знать, как подействует такая смесь на желудок.
— А что вы думаете о смерти Фэллон?
— О, я думаю, что это самоубийство. Все ж таки бедная девочка была беременна. Возможно, она находилась в сильной депрессии и не видела смысла жить дальше. Три года учебы псу под хвост, и никого из близких, кто мог бы помочь. Бедняжка Фэллон! Не думаю, чтоб она по характеру была склонна к самоубийству, но, возможно, это случилось под влиянием момента. Здесь многие упрекали доктора Снеллинга — это лечащий врач наших учащихся — за то, что разрешил ей так быстро вернуться к занятиям после гриппа. Но она не любила прогуливать, а практика в палатах уже закончилась. Зимой вообще никого не стоит отпускать домой долечиваться. Не все ли равно, где лежать: в общежитии или в лазарете. И все же грипп, вероятно, сыграл свою роль. После него она, наверно, чувствовала себя неважно. Это заболевание имеет иногда довольно противное последействие. Если б она хоть доверилась кому-нибудь. Страшно думать, что она покончила с собой вот так просто, рядом с людьми, которые были бы рады помочь, если б она только попросила об этом. Давайте налью еще чашечку. И попробуйте коржики. Это домашние. Моя замужняя сестра иногда присылает.
Дэлглиш взял один коржик из протянутой ему коробки и сказал, что некоторые думают, будто у Фэллон могли быть и другие причины для самоубийства, кроме беременности. Ведь это она могла отравить питательную смесь. Ее же определенно видели в Найтингейле в самый подходящий для этого момент.
Он высказал это предположение специально, чтобы увидеть ее реакцию. Конечно, для нее это не новость: наверное, всем в Доме Найтингейла такая мысль приходила в голову. Но Гиринг была слишком простодушна, чтобы удивиться тому, что старший инспектор так откровенно обсуждает с ней свое расследование, и слишком глупа, чтобы задаться вопросом, зачем он это делает.
Она фыркнула, отметая подобную версию.
— Только не Фэллон! Это было бы глупой выходкой, а Фэллон не была дурой. Я же сказала: любая третьекурсница наверняка знает, что это средство смертельно. А если вы предполагаете, что Фэллон намеренно убила Пирс — хотя с какой стати? — то уж мучиться угрызениями совести она бы не стала. Уж если Фэллон решилась бы на убийство, она не тратила бы времени на раскаяние в содеянном, не говоря уж о том, чтобы из-за угрызений совести сводить счеты с жизнью. Нет, смерть Фэллон вполне понятна. У нее была послегриппозная депрессия, и она не знала, что делать с ребенком.
— Значит, вы считаете, что они обе совершили самоубийство?
— Ну, насчет Пирс я не уверена. Надо быть совершенно ненормальной, чтобы выбрать себе такую мучительную смерть, а, на мой взгляд, Пирс была вполне в своем уме. Но такое объяснение возможно, разве нет? Не представляю себе, как вы сможете доказать что-либо другое, сколько бы вы здесь ни пробыли.
Уловив в ее голосе, как ему показалось, нотки самодовольного апломба, он бросил на нее быстрый взгляд. Но ее узкое лицо ничего не выражало, кроме обычного смутного недовольства. Она ела коржик, откусывая от него маленькие кусочки своими острыми белыми зубками. Слышно было, как они вгрызались в печенье.
— Когда объяснение невозможно, — продолжала она, — истиной становится невероятное. Кто-то сказал нечто в этом духе. Кажется, Честертон. Медсестры не убивают друг друга. И никого другого, если уж на то пошло.
— Была такая сестра Уоддингам, — сказал Дэлглиш.
— Кто это?
— Неприятная и не располагающая к себе особа, которая отравила морфием свою пациентку, некую мисс Бэгьюл. Мисс Бэгьюл опрометчиво завещала сестре Уоддингам все свои сбережения и имущество в обмен на пожизненное лечение в ее частной лечебнице. Сделка оказалась неудачной. А сестру Уоддингам повесили.
Сестра Гиринг с нарочитым отвращением передернула плечами.
— С какими ужасными людьми вам приходится иметь дело! Во всяком случае, она, наверно, была недипломированной сестрой. Не можете же вы сказать, что эта Уоддингам была зарегистрирована в Генеральном совете медсестер?
— Да нет, вряд ли. И я с ней не имел дело. Это все произошло в тысяча девятьсот пятом году.
— Ну вот видите, — сказала сестра Гиринг таким тоном, словно получила подтверждение своим словам.
Она потянулась, чтобы налить ему еще чаю, потом поудобнее уселась на своей подушке, прислонившись спиной к ручке его кресла, так что ее волосы касались его колена. Дэлглиш с удивлением и некоторым интересом уставился на полоску темных волос по обе стороны от пробора, там, где крашеные волосы уже немного отросли. В таком ракурсе ее лицо казалось более старым, а нос более острым. Глядя на нее сверху вниз, Дэлглиш увидел, что у нее уже намечаются мешки под глазами, а скулы испещрены багровыми прожилками лопнувших сосудов, лишь слегка прикрытыми гримом. Она была уже не молода, это он знал. И было еще очень много другого, что он узнал из ее личного дела. Сменив несколько бесперспективных и плохо оплачиваемых мест работы в конторах, она получила подготовку в ист-эндской больнице в Лондоне. В качестве медсестры ее тоже бросало с места на место, а отзывы о ней были подозрительно уклончивы. Имелись сомнения, насколько разумно посылать ее на курсы инструкторов по практике, а также предположения, что в этом случае ею двигает не столько желание преподавать, сколько надежда на более легкую, чем у старшей сестры отделения, работу. Он знал, что она тяжело переносила климакс. Он знал о ней больше, чем она думала; больше, чем, наверное, по ее мнению, имел право знать. Но он пока не знал, убийца она или нет. На минуту задумавшись о своем, он едва услышал ее слова:
— Странно, что вы поэт. У Фэллон ведь была последняя книжка ваших стихов, правда? Ролф мне сказала. А не трудно примирять поэзию с работой полицейского?
— Я как-то никогда не думал, что поэзия и работа в полиции нуждаются в примирении в общефилософском смысле.
Она застенчиво хихикнула.
— Вы прекрасно знаете, что я имею в виду. Это ведь как-то непривычно. Трудно представить себе полицейского поэтом.
Разумеется, он понимал, что она имеет в виду. Но не эту тему собирался обсуждать с ней.
— Полицейские все разные, так же как и люди других профессий, — сказал он. — В конце концов, даже между вами, тремя старшими сестрами, не так уж много общего. Вот вы, например, и сестра Брамфетт совершенно разные люди. Я не могу представить себе, чтобы сестра Брамфетт угощала меня лепешками с анчоусным паштетом и домашними коржиками.
Как он и предполагал, она тут же отреагировала:
— О, с Брамфетт все в порядке, когда узнаешь ее поближе. Правда, она на двадцать лет отстала от жизни. Как я уже сказала за обедом, молодежь нынче не согласна выслушивать всю эту ерунду насчет послушания, долга и призвания. Но она изумительная сестра. Я не потерплю ни слова против Брам. Года четыре назад мне здесь удалили аппендикс. Но что-то пошло не так, как надо, и рана открылась. А потом присоединилась вторичная инфекция, устойчивая к антибиотикам. В общем, кошмар. Ничего похожего на то, что обычно делает наш Кортни-Бриггз. Короче говоря, я уже собралась помирать. И вот однажды ночью я не могла заснуть от ужасной боли и была совершенно уверена, что не доживу до утра. Я испугалась. Я была просто в панике. Вот что такое страх смерти! В ту ночь я поняла, что это значит. А потом пришла Брамфетт. Она ухаживала за мной сама, не разрешала ученицам даже близко подходить ко мне, когда была на дежурстве. И я спросила у нее: «Я ведь не умру, нет?» Она посмотрела на меня сверху вниз. Не то чтобы велела мне не говорить глупости или стала утешать меня какими-то пустыми словами. Просто сказала своим обычным хриплым голосом: «Если это только в моих силах, то не умрете». И я тут же перестала паниковать. Я знала, что если Брамфетт сражается на моей стороне, то победа будет за мной. Конечно, это звучит как-то глупо и сентиментально, но именно так я тогда думала. Она всегда такая со всеми тяжелыми больными. Вот что такое уверенность! Брамфетт заставляет тебя почувствовать, что одной только силой воли оттащит тебя от края могилы, даже если все черти ада будут тянуть тебя в другую сторону, что в моем случае они, наверное, и делали. Такие сестры теперь большая редкость.
