Неестественные причины. Тайна Найтингейла - Джеймс Филлис Дороти
Камин в столовой клуба, казалось, почти погас — такой эффект вызвал косой луч осеннего солнца на столах и на ковре. Помещение было простое и удобное, предназначенное для серьезного занятия — еды. Прочные столы расставлены не тесно, цветов на них не было, льняные скатерти слепили глаза белизной. Стены были увешаны оригиналами иллюстраций Физа [7] к «Мартину Чезлвиту» — видимо, это был недавний дар кого-то из членов клуба. Дэлглиш решил, что лучше эти картинки, чем сцены старого Тайберна [8], висевшие на этих стенах раньше, хотя комитет, приверженный былому, наверняка испытывал сожаление, меняя оформление.
На обед и на ужин в клубе «Кадавр» всегда подавалось какое-то одно блюдо: миссис Плант исходила из того, что при ограниченном персонале совершенство несовместимо с разнообразием. Желающие могли довольствоваться салатом и холодным мясом, тем же, кто отвергал и их, и главное блюдо, оставалось попытать счастья в другом месте. Сегодня, согласно меню на доске объявлений клуба, голодным предлагались дыня, пудинг с говядиной и почками и лимонное суфле. В столовую уже вносили первые порции пудинга.
Макс Герни ждал Дэлглиша за угловым столиком, обсуждая с Плантом выбор вина. При виде Адама он приподнял пухлую руку в епископальном приветствии, будто одновременно с приветствием своего гостя благословлял еду. При виде его Дэлглиш обрадовался. Макс Герни неизменно вызывал у него именно это чувство, будучи человеком, чье общество очень редко оказывалось некстати. Учтивый, культурный и великодушный, он источал довольство жизнью и людьми — заразительное свойство натуры. Крупный человек, Макс Герни производил впечатление легкости, передвигался вприпрыжку, руки у него порхали, черные глаза под очками в толстой роговой оправе сияли.
— Я так рад, Адам! — воскликнул он. — Мы с Плантом пришли к выводу, что Johannisberger Auslese 1959 года будет в самый раз, если вы не предпочтете что-нибудь полегче. Терпеть не могу обсуждать вино дольше, чем это необходимо. Иначе мне начинает казаться, будто я уподобляюсь досточтимому Мартину Каррутерсу.
Герни рассказал Дэлглишу, что Сетон знал толк в винах.
— Нет, сам бедный Морис в винах не очень разбирался и был к ним равнодушен. Считал, что спиртное вредно для его сердца. Подробности он черпал из книг. Следовательно, у его Каррутерса был плачевно традиционный вкус. Отлично выглядите, Адам! Я боялся, что необходимость наблюдать за чужим расследованием выбьет вас из колеи.
Дэлглиш серьезно ответил, что пострадало не столько его здоровье, сколько гордость, хотя напряжение дает о себе знать. Обед с Максом, как обычно, должен был принести ему облегчение.
Следующие двадцать минут смерть Сетона за столом не упоминалась: для обоих все затмила еда. Но после того как подали пудинг и налили вино, Макс не вытерпел:
— Перейдем к истории с Морисом Сетоном, Адам. Признаться, весть о его гибели шокировала меня и… — он выбрал кусок говядины посочнее и присовокупил к нему гриб и половину почки, — разозлила. В нашей компании все со мной согласны. Мы против того, чтобы лишаться таким скандальным образом наших авторов.
— Однако это подстегивает продажи, — усмехнулся Дэлглиш.
— Если бы, дружище! Это распространенное заблуждение. Даже если бы смерть Сетона была рекламным трюком, что, согласитесь, предполагало бы чрезмерное усердие со стороны бедняги Мориса, она вряд ли привела бы к продаже хотя бы одного лишнего экземпляра. Пара десятков пожилых леди добавят его последнюю книгу к своему библиотечному списку, но это все же не то. Кстати, вы читали его последний опус? Называется «Чертик из горшка», посвящен отравлению мышьяком на гончарном производстве. В апреле Сетон три месяца учился гончарному делу, чтобы написать книгу. Он всегда был очень добросовестным. Но нет, вы вряд ли принадлежите к читателям детективной литературы.
— Я не изображаю знатока и кое в чем завидую книжным сыщикам, — сказал Дэлглиш. — Они производят арест и добиваются полного признания на основании улик, которых мне не хватило бы даже для получения ордера на обыск. Хотелось бы мне, чтобы настоящие убийцы так легко поддавались панике! И еще одна мелочь: книжные сыщики, похоже, не слышали о «правилах судей»…
— О, достопочтенный Мартин — безупречный джентльмен, у него многому можно научиться. У него всегда наготове уместная цитата, он умел обращаться с женщинами. При всей его респектабельности женщинам не терпится прыгнуть к нему в постель. Бедный Морис! Думаю, это то, чего недоставало в жизни ему самому.
— Как насчет стиля? — поинтересовался Дэлглиш, уже решивший, что напрасно ограничивал себя в чтении.
— Напыщенный, но правильный. Кто я такой, чтобы в наши дни, когда любая малограмотная дебютантка мнит себя романисткой, судить о его стиле? Как я понимаю, он писал с Фаулером [9] по левую руку и Роджетом [10] по правую. Это было избито, плоско и в конце концов, увы, перестало продаваться. Я не хотел его печатать, когда он пять лет назад расстался с издательством «Максвелл Доусон», но остался в меньшинстве. Сетон уже тогда почти совсем исписался. Но в нашем списке всегда есть парочка авторов криминальных романов, и вот мы его и купили. Обе стороны, полагаю, сожалели об этом, но наши дорожки не успели разойтись.
— Каким он был человеком? — спросил Дэлглиш.
— Трудным. Очень трудным! Педантичный, самонадеянный, нервный человечек, вечно тревожившийся из-за продаж своих книг, рекламы, обложек. Сетон переоценивал свой талант и недооценивал чужие, а это не очень совместимо с популярностью.
— То есть он являлся, в сущности, типичным писателем?
— Не вредничайте, Адам. Вы же сам писатель, не предавайте свою братию. Вам отлично известно, что эта публика такая же работящая, симпатичная и талантливая, как любая другая, что с того, что многим место в психбольнице? Нет, типичным его не назовешь. Сетон был несчастливее и беспокойнее многих. Иногда я жалел его, но в его обществе побуждение к милосердию длилось не более десяти минут.
Дэлглиш осведомился, упоминал ли Сетон о своем намерении сменить жанр.
— Да. В нашу последнюю встречу, два с половиной месяца назад, мне пришлось слушать неизбежное обличение падения стандартов и эксплуатации секса и садизма, после чего Сетон заявил, что намерен написать триллер. Теоретически мне следовало бы приветствовать подобное изменение, но не верилось, что у него получится. Он не владел соответствующим жаргоном и не имел опыта. Это высокопрофессиональная игра, а Сетон терялся всякий раз, когда выходил из узкого круга собственного опыта.
— Видимо, для автора детективов это большой недостаток?
— Насколько мне известно, до убийства он не дошел — во всяком случае, с литературными целями. Но Сетон был привержен знакомым персонажам и антуражу. Ну, вы же знаете: уютная английская деревушка или маленький городок… Местные персонажи перемещаются по шахматной доске в строгом соответствии с рангом и положением. Удобная иллюзия исключительности насилия, честности всех полицейских, неизменности английской классовой системы в последние двадцать лет и того, что убийцы — не джентльмены. При этом Сетон был чрезвычайно придирчив к подробностям. Убийства при помощи огнестрельного оружия вы у него не найдете, потому что он совершенно не разбирался в данном вопросе. Другое дело — токсикология, судебная медицина. Сетон подробно описывал трупное окоченение и прочее. Его раздражало, что рецензенты этого не замечали, а читателям было безразлично.
— Вы виделись два с половиной месяца назад, — произнес Дэлглиш. — При каких обстоятельствах?
— Он прислал письмо с просьбой встретиться. Специально приехал в Лондон и навестил меня в офисе после шести пятнадцати, когда большинство сотрудников уже разошлись. Потом мы пришли сюда и поужинали. Об этом я и собирался вам рассказать, Адам. Сетон хотел изменить свое завещание. В письме объясняется почему.
