Выстрел милосердия (ЛП) - Несбё Ю
— Я просто хотела застать тебя и сказать, что свою часть сделки я выполнила. Мы в расчете?
— В расчете. Как Олег это принял?
— Как тебе сказать? Смесь шока, острой любовной тоски и... чего-то ещё. Возможно, облегчения.
— Хм. Облегчения?
— Как когда случается то, о чем ты подсознательно догадывался и чего заранее панически боялся, и это наконец позади. Облегчение у эшафота палача, когда можно наконец оставить надежду. Понимаешь?
— О да, — сказал Харри и сделал глубокую затяжку. — И под каким предлогом?
— Что я все обдумала и больше этого не хочу. Просто и понятно. Это, собственно, и не предлог вовсе, а примерно то, как я бы и сформулировала, когда придет срок. В смысле, когда лавочка закроется.
— Твое холодное сердце вызывает почти что уважение.
— Спасибо, ты мне тоже нравишься, ублюдок. Ладно, хватит об этом. Я заметила, что ты согласился с Братт и остальными насчет того, что всех убил Брандт. Насколько ты в этом уверен?
Харри посмотрел на неё с легким изумлением. Она действительно так считала. Что с этим покончено. Что все уже осталось позади.
— На девяносто девять процентов, — ответил он.
Она улыбнулась: — Высокий показатель. Что заставляет тебя быть так уверенным?
Харри пожал плечами: — Теоретически, конечно, не исключено, что какие-то из убийств совершены подражателями; нередко преступления, вызывающие широкий резонанс, копируют. То есть воссоздание сцен из фильмов вдохновляет других психов. Но здесь слишком много сходств. И потом, сам стиль.
— Стиль?
— Не знаю, как объяснить, не могу точно сформулировать. Даже когда убийцы меняют почерк, в их действиях остается нечто узнаваемое. Как соло Кита Ричардса — ты узнаешь его, даже если засунешь музыканта в новую группу, дашь другую гитару и попросишь сыграть детскую песенку. Личность автора все равно проступает. И я на девяносто девять процентов уверен, что за всеми четырьмя убийствами стоит один и тот же человек. А ты как думаешь?
— Я тоже думаю на Брандта, но не так уверенно, как ты. Меня смущают пара вещей.
— Например?
— Мы знаем, что Брандт — перфекционист. Так почему он вешается вместо того, чтобы перерезать себе горло? Ведь именно так поступает убийца в «Подглядывающем».
— Хм. Объяснением может быть то, что он ассоциировал себя с главным героем фильма «Ночь охотника».
— Об этом я ничего не знаю.
— Фильм пятидесятых годов. Роберт Митчем играет бродячего проповедника, серийного убийцу, которого в конце ловят и вешают. Из судебно-медицинской экспертизы только что звонили и сообщили, что на руках Брандта был плотный грим. Под ним на костяшках пальцев обнаружили татуировки love и hate, точь-в-точь как у Митчема в картине.
— Интересно. Это, конечно, объясняет...
— Но я слышу какое-то «но»?
Витт посмотрела в темноту, через парк в сторону стен старой тюрьмы Ботсфенгселет: — Ты знал, что в нескольких сотнях метров отсюда, на Гальгеберге, когда-то стояла постоянная виселица? На самом виду, чтобы служить грозным предупреждением для всех. При повешении унижение от публичности, конечно же, было частью наказания. А я не считаю, что Брандт страдал моральным мазохизмом, если помнишь.
— Чувство вины и потребность наказать себя.
— Вот именно. Так зачем устраивать для себя грандиозный финал, воссоздавая сцену, где героя унижают? Это как-то не вяжется у меня с тем убийцей, которого мы видели в других случаях — ведь тот стремился демонстрировать власть и контроль.
— Да. И само повешение в фильме не показывают, мы лишь слышим о нем. Так что выбор для кульминации действительно немного странный. Но не слишком ли много мы размышляем о том, почему сумасшедшие не действуют рационально и последовательно? При том что никто из нас, нормальных, тоже так не делает.
Она искоса взглянула на него. — Это ты сейчас обо мне?
— Я вообще-то сказал «нас». Мне пора возвращаться. Харри потушил сигарету о ледышку в сугробе.
— Позвони, если тебя ещё что-то насторожит. И спасибо, что... дом не спалил.
Харри сидел в кабинете и изучал один из отчетов, когда в дверях показалась голова Катрине.
— Два вопроса, — сказала она. — Сири и Малик поговорили с оператором военного фильма, тем, у которого дурацкая кличка...
— Черно.
— Да. Он говорит, что убийство Хёугена наверняка снимали на цифровую камеру. Если бы съемка велась на камеру с настоящей пленкой... как бишь её?
— «Aaton Minima».
— Вот. Тогда пленку пришлось бы проявлять в каком-то месте с фотолабораторией и реактивами, а сам процесс проявки занял бы пару часов. У Брандта никакой лаборатории нет, так что он бы просто не уложился во время между убийством и появлением видео в сети. Но этот Черно осмотрел камеру и сказал, что по катушке видно: на неё, скорее всего, что-то записано. В Яре есть заброшенная лаборатория, и там же хранится старое проявочное оборудование для шестнадцатимиллиметровой пленки. Сейчас бобину отправили монтажеру, у которого там офис; он парень старой закалки и знает технологию проявки. Так что посмотрим, обнаружится ли там что-нибудь.
— Ладно. Это были оба дела или только одно?
— Это было первое. Второе — Герт хочет позвать дядю Халли завтра покататься на коньках.
— Я согласен.
— Именно на коньках.
— Ого. Возможно, у меня в подвале завалялась старая хоккейная пара, я посмотрю.
— Ты играл в хоккей?
— Я играл в плохой хоккей. Надеюсь, не рухну на него.
Она сложила руки на груди: — Ты кажешься довольным. Или даже веселым.
— Ну да. Хорошо, что по улицам Осло больше не разгуливает кровожадный массовый убийца.
— Тебя никогда не радовало раскрытие дел, Харри. Напротив, ты впадал в депрессию. Так чему же ты тогда так рад — вернее, менее расстроен?
— Темноте, которая все же сменяется светлыми временами. — Катрине скорчила гримасу. — Ладно, я пошла.
— Только одно, — сказал Харри, указав на экран. — Здесь написано, что нас известили сообщением с электронной почты Брандта на мой старый адрес: «Убийство на Лунскоттвейен, 43». У меня больше нет доступа к тому ящику, но это написано дословно?
— Полагаю, да. А что?
— Брандт не говорит просто «убийство», он говорит «умышленное убийство» [61]. У него был друг в полиции, думаю, именно он приучил его к этому.
Катрине переступила с ноги на ногу: — Я смотрю, ты уже примерил на себя роль адвоката дьявола в этом деле.
— Пожалуй, столь очевидному делу только такой адвокат и нужен.
— Я, конечно, согласна, но не заходи слишком далеко. Понятно, что командная работа — не твой конёк, но и мешать коллегам ты не должен. Понял?
— Понял.
Катрине пожелала ему спокойной ночи, а Харри продолжил читать отчеты.
Обыск в доме Брандта и проверка его компьютера пока не выявили ничего, что связывало бы его с убийствами. Скриншоты переписки за последний месяц показывали входящие письма с темами вроде CALL SHEET, HOD-MEETING и LINK TO DAILIES («ВЫЗЫВНОЙ ЛИСТ», «СОВЕЩАНИЕ РУКОВОДИТЕЛЕЙ ДЕПАРТАМЕНТОВ» и «ССЫЛКА НА ДЕЙЛИЗЫ»). В исходящих значилось SHOOTING SCRIPT EDITS («ПРАВКИ СЪЕМОЧНОГО СЦЕНАРИЯ»). Единственной двусторонней перепиской было общение с бухгалтерской фирмой «Скамместен», которая требовала предоставить последние квитанции для списания расходов за прошлый год. Харри зевнул.
Зазвонил телефон. Это был Эйстейн.
— «Cure».
— Группа?
— Фильм, тупица. «Исцеление».
— Об этом я ничего не знаю.
Эйстейн вздохнул: — Ну ладно, ты не одинок. У нас в «Видео Янсена» была всего одна кассета с ним. Её брали от силы раза три за все время. А когда в последний раз не вернули, Янсен даже напоминать не стал — просто обрадовался, что она больше не занимает место на полке.
— Расскажи о фильме.
— Японский, ранний J-horror [62] конца девяностых. Немного артхаусный, но, как по мне, настоящий шедевр. Рассказывает о гипнозе, под влиянием которого люди совершают убийства без мотива и потом ничего не помнят. Фишка в том, что они вырезают букву «Х» на шее у жертв, точь-в-точь как на тех снимках парня в снегу, что ты мне прислал. К тому же первый труп в «Исцелении» лежит среди деревьев, прямо как тот труп на снимках. Это, пожалуй, самая крутая сцена в фильме, её все помнят.
