Небесная лагуна (СИ) - Князев Олег Юрьевич
- ...Короче, всё закончилось! Обвинения с нас сняты.
- Ловко! А где же та картина?
- "Небесная лагуна"? Она осталась на чердаке художника, не мог же я её по всему городу с собой носить. А когда вернулся за ней, то на чердаке её уже не было. Я зашёл к соседу Андрея, и тот сказал, что картину забрал какой-то человек, может быть коллекционер.
- Не жалко?
- Пусть! Я не хочу, чтобы она висела в моей комнате. Она лишь будет напоминать мне о Есении, а это больно. Её не вернуть.
Отец понимающе покивал.
- Ладно, хватит уже лясы точить! Видишь, Сеня уж носом клюёт! Спать будем укладываться, завтра поговорите.
- Ох, Таисия! За плечами два высших образования, профессор, доктор филологии, а изъясняетесь как босячка. Что это: "лясы точить", "носом клюёт"?
- Вполне литературные выражения. А вообще, плевала я на твою филологию! Студентам будешь свою политику внушать, а мне уж поздно, - смеясь, говорила профессорша. - Сказала - спать, значит - спать!
Корсаков разделся и лёг в постель. В свою постель. Как путник, уставший от долгих странствий, наконец вернувшись домой, радуется самым обычным вещам: знакомой с детства ложке, чайнику с треснувшим носиком, запаху комнат, и особенно, кровати; так Арсений с комом в горле и с горячими слезами на подходе лежал, уткнувшись носом в подушку, и думал о том, что не зря, всё не зря! И нет на свете напрасных жертв, и всё приходит к своему логическому, наилучшему из концов, концу. Ему сейчас оставалось только одно - уснуть и рассказать Есении о том, что не Антон убил Шамилова и её. Пусть её ничего больше не держит, не тяготит в этом мире. Пусть она уйдёт. Уйдёт навсегда! И тогда Корсакову стало безумно одиноко и пусто на душе, от осознания, что Есения больше никогда не скажет: "Привет!" - своим хриплым голоском, никогда не сожмёт его руку в своей холодной ладошке, никогда больше не приснится. Но только он уже ничего не мог с этим поделать. И из мёртвых не воскресит ничто и никто.
С этими мыслями Корсаков постепенно впал в забытьё и уснул. Тёплый ветерок коснулся его ресниц, и лёгкое покачивание заставило его открыть глаза. Он сидел напротив Есении, и обе руки их были сомкнуты.
- Привет! Ты здесь? - спросила Есения. - Я уж думала, ты не успеешь!
- Я здесь, с тобой! - Корсаков ненасытно глядел на девушку, сжимая её ладошки. - Я успел! Я многое тебе хочу рассказать...
- Не надо! - мягко сказала Есения, гладя Корсакова по руке. - Многое не надо. Скажи только, это не он? Это не Антон?
- Нет!
Есения опустила глаза. Новость, кажется, совсем её не обрадовала.
- Ты не рада?
- Рада! - просто сказала она.
- Не понимаю...!
- Просто с тех пор, как мы расстались с Антоном, кажется, я прожила целую жизнь. Ещё одну жизнь. И только один человек был в этой жизни - ты.
- А Антон? Ты больше его не любишь?
- Я много думала об этом. Да, сначала я его любила. Страстно, по-женски честно и самозабвенно. Потом, когда умерла, у меня осталась только вера. Вера в то, что он меня любил до конца. Хотя бы до моей смерти.
- Он любил тебя!
- Я знаю! Но ещё я знаю, что я уже не люблю его. Возможно, наши чувства и вспыхнули бы ещё раз, если бы мы встретились..., но этого не будет. Мне осталось совсем немного. Рассвет уже алеет, а когда взойдёт солнце, я расстанусь и с тобой. А мне так хотелось бы признаться, что... я люблю тебя!
- Ты любишь меня? Но мы так мало знакомы.
- Это не так. Я уже тебе сказала, что только ты был в этой моей жизни. Тебя я изучила за долгие часы безмолвия. Каждую твою морщинку, улыбку, дыхание. Если сложить все часы, что мы провели с тобой, их окажется больше, чем тех немногих счастливых мгновений, что связывали нас с Антоном.
- Ты торопишься!
- Да, я тороплюсь! Мне осталось быть с тобой, может быть, какой-нибудь час. Я хочу любить. Каждую минуту, каждую секунду из этого данного нам часа. Я хочу признаваться тебе в этой любви снова и снова, пока ещё могу. Ведь каждое мгновение может стать последним.
- Есения! Я...я тоже тебя люблю.
- Я знаю! Я чувствую это!
Их губы слились в нежном, но горячем, как встающее солнце, поцелуе. Арсений обвил плечи любимой, а она его шею. Всё, что им нужно было сейчас, это насладиться друг другом. Насладиться запахом волос, нежностью кожи. Ощутить то, что могло уйти навсегда - любовь!
Им не нужно было раздеваться. Стоило только подумать о мешающей одежде, и она таяла от прикосновения рук и тел. Буйные травы вдруг пробились сквозь днище лодки, поднимая на себе любовников. Лодка превратилась в цветущий остров, благоухающие цветы поднялись над сплетающимися телами Есении и Арсения и образовали шатёр. Всё вокруг: плеск волны, трепет паруса, дыхание ветра превратилось в музыку. А ведущей партией в этом прекрасном оркестре были они - мужчина и женщина. Их нежность, их страсть, их любовь. И в момент, когда солнце взошло, оторвавшись окончательно краем от горизонта, как торжество свершившегося, раздался её крик, крик женщины. Всё вокруг замерло в этот миг, и музыка прервалась, а потом словно эхо, но уже в пустоте, и уже не крик счастья, но отчаянья раздался крик мужчины:
- Не-е-ет!
43. Последняя глава
Следом за снежной зимой пришёл март. С капелью, ручьями и солнцем во всё небо. Город просыпался от зимней спячки словно медвежонок. Улицы заревели автомобилями, покинувшими свои гаражи и стоянки. Бульвары украсились девушками, которым уже не терпелось сбросить с себя оковы шуб и тёплых шапок и показать ножки. В парках на деревьях набухли почки. В общем, со всех щелей рвалось лето.
В маленьком кафе на площади Победы за столиком сидели Арсений Павлович Корсаков и Александр Васильевич Завьялов. Они встретились полчаса назад здесь же. По-братски обнялись, обменявшись обычными приветствиями, сели и заказали графинчик водки и два салата.
- Ну, что у тебя новенького? Ещё не уволился? - спросил Корсаков.
- Нет! Оттуда, где я работаю, не увольняются, - ответил, усмехнувшись, Шура. - Ты по телефону сказал, что у тебя есть дело.
- Да! - вдруг застеснялся Корсаков. - Я... книгу пишу.
- Да ну! - удивился Шура. - Про что?
- Пока не скажу!
- Колись, давай!
- Не! Вот напечатаю, тогда...
- Понятно! - обиделся Шура. - Ну, хоть в чём смысл?
- Смысл? - задумался Корсаков. - Как человек обретает себя.
- Спасибо! Очень лаконично.
- Нет! Я просто ещё только продумываю сюжетную линию.
- Короче, Склифасовский! Чё надо?
- Понимаешь, у меня в романе будет человек вроде тебя. Сотрудник секретной организации.
- Ну!
- Да! Так вот мне нужна твоя помощь как консультанта. Чтобы потом впросак не попасть. Чтобы всё было описано, как должно быть на самом деле. Задания, оружие, явки, пороли, секреты мастерства.
- Ну, на счёт явок, паролей ты загнул, а остальное... если не вдаваться в подробности - помогу!
- Спасибо!
- Давай выпьем за твой роман! - Шура наполнил рюмки, вылив из графина оставшееся, подозвал официанта. - Повтори!
- Не! За будущее не пьют. Вот допишу, тогда выпьем. Давай лучше за женщин!
- Давай за женщин!
Выпили. Шура с содроганием ухнул и занюхал кусочком хлеба.
- Кстати, как там Лясин? Всё ещё в клинике за дворника?
- Ты не знаешь?
- Я что всё должен знать? - усмехнулся Шура.
- Они же с Лёвой детективное агентство открывают. Да!
- Они сработаются!
- Это точно! Лясин после всего хотел запить сначала, а потом вдруг бросил совсем. Не пьёт.
- Совсем?
- Совсем. Даже пиво не пьёт. Бегает сейчас бумаги оформляет.
- Бегает? А где деньги взяли? Дело открыть, деньги ведь нужны немаленькие.
- Логиновское наследство.
- Какое ещё наследство?
- Помнишь те деньги, что Логинов должен был забрать из почтового ящика?
- Те, что вы с Мариной в казино гробанули?
