Выстрел милосердия (ЛП) - Несбё Ю
— А теперь начнется та часть, за которую ты меня возненавидишь. Но, как я уже сказал, он — единственный близкий мне человек. И я не могу безучастно смотреть — как не смогла бы смотреть и его мать, — на то, как ты пускаешь его жизнь под откос.
Хильде Витт откинулась на спинку кресла, словно желая лучше его разглядеть. — О чем это ты сейчас?
— Я ведь прекрасно понимаю: ты видишь во мне вовсе не какого-то чертовски привлекательного парня, а человека, который потеряет больше всех, если свяжется с тобой. Ведь именно перед этим соблазном ты не в силах устоять, верно? Точно так же, как когда-то твоя мать?
Она покачала головой. — Если ты удосужишься почитать мою докторскую диссертацию, то увидишь, что истерическое расстройство личности передается по наследству в ничтожно малой степени.
— Ты написала её, чтобы выяснить, не превращаешься ли сама в свою мать?
Витт улыбнулась. — А может, мне просто любопытно узнать тебя поближе, ведь это твой портрет висел над моей кроватью. И именно на тебя я смотрела снизу вверх, когда в полном одиночестве получала свой первый сексуальный опыт.
— Вместе с Джастином Тимберлейком и Аароном Картером?
— Ником Картером. Аарон был слишком слащавым на мой вкус. Как бы то ни было, в отличие от матери, я умею устанавливать границы. Я могу играть с тобой, потому что знаю: ты будешь держать рот на замке.
— Абсолютно уверена? Тебе не приходило в голову, что я мог позволить тебе себя соблазнить, а потом рассказать обо всем Олегу? Чтобы показать, какую огромную ошибку он совершает, бросая семью ради тебя?
— Приходило. Но если ты так поступишь, я все стану отрицать и скажу, что ты пытался ко мне приставать, получил от ворот поворот, и это всего лишь твоя жалкая попытка отомстить. И Олег поверит мне, потому что он сам отчаянно хочет мне верить. Человеческий мозг в этом плане поразительно гибок.
— Согласен. Но у этой гибкости есть свои пределы.
Харри нажал на экран своего телефона и развернул его к ней. Он увидел, как она побледнела, глядя на видеозапись.
На экране крупным планом было лицо Харри, который кладет телефон в карман куртки, висящей на вешалке-стойке. Немного поправляет его. Отходит и направляется к креслам «Болло», где в кадре появляется сама Хильде Витт с двумя стаканами воды.
— Ты... снимал нас?
— Похоже на то.
— Ну ты и ублюдок! — Она рассмеялась. — И в чем план? Покажешь это Олегу, если я с ним не порву?
— А ты порвешь?
— Мне нравится это безумие, Харри. Ты, должно быть, считаешь себя очень умным, но вам, мужчинам, пора бы уже научиться не недооценивать меня.
— Вот как?
— Я в любом случае когда-нибудь брошу Олега, но уж точно не из-за этой записи. Потому что ты никогда ему её не покажешь. Ты знаешь, что он никогда не простит тебе близости со мной. Его разум, может, и простил бы, но тело... никогда. Он ведь — как ты сам выразился — единственное, что у тебя есть. — Она замолчала. Склонила голову набок. — Или, вернее сказать, единственное, что осталось от женщины, которую ты любил.
Харри молча смотрел на неё. Закрыл глаза.
Витт положила руку ему на плечо и заговорила тем самым мягким, теплым голосом, который совсем недавно с такой пугающей легкостью довел его до слез: — Знаешь, что моя мать сказала бы о твоем нынешнем виде, Харри? Что ты похож на человека, который продал масло, да денег не получил.
— М-да. Ты права. Показать видео Олегу — это не рычаг давления. — Он открыл глаза.
— Но смотреть его будет вовсе не он. — Хильде Витт нахмурилась.
Харри поднял чек. Она впилась в него взглядом.
— Ты бы не стал... — начала она.
— Сексуальная связь с пациентом, — сказал Харри. — Я навел справки. У нас есть закон о медицинских работниках, статья 295 уголовного кодекса и устав твоей собственной ассоциации психологов. Тюрьма тебе, может, и не грозит, но лицензию отберут гарантированно.
— Харри, сядь и выслушай меня.
— Я постою, спасибо.
Он заметил, как слегка подергиваются уголки её губ. — Ты ведь знаешь, что я немного сумасшедшая. Но вовсе не настолько, как ты, очевидно, считаешь. Терпеть не могу, когда жизнь становится скучной, и да, мне необходима встряска. Но поверь, я никогда не планировала заходить так далеко, чтобы позволить Олегу уйти из семьи. Мне просто хотелось немного поиграть. Точно так же, как я хочу поиграть с тобой. Ну кто откажется от близости с таким молодым, горячим парнем, который в тебя влюблен? Но я понимаю, что теперь лавочка закрыта.
— Понимаешь?
— Да. Но тебе придется дать мне немного времени, чтобы... ну, свернуть всё это.
— Нет. Поговори с ним сегодня. Оторви пластырь одним махом.
— Не думаю, что для него это самый безболезненный способ, Харри.
— Даю тебе сорок восемь часов.
— Разве это не жуткое клише?
— Ладно, сорок семь часов.
Она сосредоточенно разглядывала Харри, словно игрок в покер, который просчитывает шансы и одновременно пытается понять, блефует ли противник.
— На этой записи прекрасно видно, что ты меня обманул, — сказала она. — Если видео всплывет, тебе самому тоже мало не покажется, Харри.
— Я потребую конфиденциальности как информатор, а ты связана врачебной тайной.
— Ну ты и скотина.
— М-да. В этом мы с тобой солидарны. — Он снял её пуховик с вешалки-стойки и протянул ей.
— Что?
— Ты же сама слышала, — сказал Харри. — У нас новое место преступления.
— Ты хочешь... взять меня с собой?
Харри пожал плечами. — Ты ведь сама сказала. Что мы хорошо сработались. Пошли.
Глава 47
Олег ждал у ворот, когда Харри и Хильде Витт подъехали к Лунскоттвейен.
Харри понятия не имел, что Олег мог прочесть по его лицу, но лицо Хильде Витт уж точно ничего не выдавало. К тому же Олегу, пожалуй, хватало забот и с тем, чтобы скрыть то, что чувствовал он сам.
Он провел их мимо главного дома с табличкой семьи Брандт на двери и дальше по тропинке, которую криминалисты расчистили в стороне от протоптанных следов, ведущих к амбару.
— Он лежит так, как мы его нашли, — сказал Олег.
— Хм. Он опознан?
— Официально пока нет, но мы ведь уже допрашивали его. Трим Хёуген. Тот самый, которому принадлежала украденная камера.
— Как мы об этом узнали?
— Письмо от Брандта на твой старый электронный адрес. «Убийство на Лунскоттвейен, 43».
Они подошли ближе; вокруг щелкали и жужжали камеры криминалистов. По старой привычке Харри не стал смотреть на залитое светом прожекторов тело в снегу. Опыт научил его: если взглянуть на покойника сразу, впечатление порой оказывается настолько сильным, что притупляет восприятие — точно так же, как от громкого хлопка можно на время оглохнуть. Поэтому он старался разглядеть все вокруг, чтобы подметить детали, которые ускользнули бы, отпечатайся труп у него на сетчатке.
Он увидел обмотанный скотчем ствол дерева и натянутую между стволами веревку. Кровавый след на снегу, тянувшийся от тела к ступеням амбара. Лишь когда он решил, что подметил все самое важное, Харри посмотрел на труп.
Больше всего бросался в глаза красный нимб крови на снегу под головой. Он услышал, как Витт позади него судорожно перевела дыхание.
— Похоже, ему перерезали горло, — сказал Олег. Раздались сдавленные рвотные звуки.
— Присмотришь, чтобы её не стошнило прямо на месте преступления?
Харри слышал, как Олег тихонько заговорил с Витт, а сам присел на корточки за флажками, которые криминалисты воткнули в снег вокруг тела. Эдди Йонассон — во всем белом — подошел и опустился рядом с ним.
— Рана на лбу? — спросил Харри.
— Мы думаем, это след от удара револьвером, на котором мы нашли кровь. Он лежит внутри. — Он указал в сторону амбара.
Харри указал на шею Трима Хёугена, где две пересекающиеся раны образовывали букву «Х». — Необычный способ перерезать горло. Дважды, хотя вполне хватило бы и одного раза.
— Придется подождать судмедэкспертов, но, по-моему, сначала была перерезана сонная артерия, отсюда и столько крови. А когда он истек кровью, был сделан второй надрез. Ты же видишь, что вокруг второй раны крови почти нет.
