Выстрел милосердия (ЛП) - Несбё Ю
— И она действительно была беременна?
— Да!
— Хм. Знаешь, от кого, и что стало с ребенком?
— Никто так и не узнал, кто отец. Ребенка отдали на усыновление, и так, наверное, было лучше всего, потому что Фелиция к тому времени уже была наркоманкой. Она не могла заботиться о ребенке. Да и о себе самой тоже, к сожалению. — Ламай пробормотала несколько слов на языке, который, как предположил Харри, был тайским, и подержала палочку благовоний над пламенем одной из свечей. Приятный аромат тут же наводнил комнату.
— Роберт Брандт, — сказал Харри. — Ты когда-нибудь думала о нем как о человеке, способном... причинить кому-то вред?
— Вы имеете в виду, мог ли он, по моему мнению, навредить Фелиции?
— Думаешь, мог?
Ламай задумалась. Затем покачала головой: — Только не Фелиции. Он любил её слишком сильно.
— Но... другим?
— О да, — сказала она. — Вы ведь знаете, что наши прошлые поступки определяют карму, которую мы излучаем, верно?
— Ты хочешь сказать, что у Брандта плохая карма?
— Очень плохая. В нем живет смятение. Потому что им владеет kilesa [59].
— А это что?
— Ненависть. И вожделение. Он хочет обладать всем. А если не получит, то сожжет все дотла.
Харри кивнул: — Как я уже сказал, Ламай, тебе не нужно о нем беспокоиться. Это не связано с твоими грехами.
— Из-за него, может, и нет. Но из-за других... — Она посмотрела на него снизу вверх: — Когда мы получим страховку, они придут сюда и заберут её, верно? Тот, который говорил по-датски.
Харри посмотрел на неё, прежде чем ответить: — Этого я не знаю, Ламай.
Она быстро улыбнулась: — Конечно не знаете. У вас много дел, Харри. Идите и занимайтесь ими.
— Спасибо за чай.
— И вам спасибо, Харри.
Спускаясь по лестнице, он думал о вопросе, который едва не задал. Могла ли она почувствовать и его карму тоже? Холодное излучение прошлых поступков. Прошлых предательств.
Грип убрал два деревянных бруска, пока бест-бой придерживал камеру.
— Готово, — сказал он, и его помощник снова опустил камеру.
— Так лучше, — крикнула Кида Ширер из-за монитора. На вчерашнем собрании руководителей цехов она предупредила, что при съемке короля Хокона камера всегда должна находиться чуть ниже уровня его глаз. Это делалось для того, чтобы придать персонажу авторитет, значительность и достоинство. Однако Грип заметил, что Вам избегал этого заезженного приема; напротив, казалось, он хотел сделать фигуру короля менее внушительной, а не наоборот.
Но теперь главной была Кида.
Казалось, все занятые в производстве собрались у расставленных по студии мониторов. Пришел даже ассистент монтажера Тим Каландер, которого обычно и видно-то не было. Роберт, разумеется, тоже присутствовал, хотя всем своим видом демонстрировал скуку. Грип подозревал, что они пришли посмотреть, справится ли Кида с переходом от директора площадки к режиссеру. Если нет, продюсеру придется искать кого-то более опытного.
Или они просто потянулись друг к другу после убийства? Сплотились теснее вокруг племенного костра ради утешения. И потому что так казалось безопаснее.
Грип встал вплотную к Черно, чтобы посмотреть на маленький монитор над камерой. Лицо Кристиана Боэнга, исполненное глубокой серьезности, заполняло экран.
— Видишь, как они похожи? — прошептал Черно.
— Ну да, — сказал Грип. — Гримеры отлично поработали.
— Я не про Кристиана и короля Хокона, — все так же шепотом произнес Черно. — Про Кристиана и Киду.
Грип покосился на молодую девушку, затем снова на Кристиана за письменным столом. Он никогда не задумывался об этом, но теперь понимал, что Черно абсолютно прав. Разумеется, дело было не в коротко подстриженных рыжих волосах и не в нескладной, мальчишеской фигуре, а во взгляде. В подбородке. В носу. Кида выросла в приемной семье в провинции, но свою первую работу директора площадки получила в таком юном возрасте, что ходили слухи, будто кто-то протолкнул её туда. Конечно, в их семейном бизнесе кумовство давно уже стало правилом, а не исключением, но на Кристиана Грип никогда бы не подумал.
Оператор и звукорежиссер доложили о готовности, хлопушка щелкнула, и новый директор площадки крикнул: «Начали!»
Сцена была неполной — всего лишь досъемка кадра, где король читает письмо о сбитом норвежском летчике, гибель которого подтверждает французское Сопротивление. Крупный план с медленным наездом камеры под текст письма, зачитываемый закадровым голосом, который должны были наложить на постпродакшене.
Грипу казалось, что все идет гладко, поэтому он немного удивился, услышав голос Киды прямо посреди дубля.
— Стоп!
Звук, свет и камера с недоумением посмотрели на директора площадки, которая лишь пожала плечами. Кида поднялась со своего места и подошла к письменному столу.
— Ну? — спросил Кристиан, приподняв бровь и заговорив королевским голосом — глубоким, мощным баритоном, какого и требовал продюсер, а вовсе не тем гнусавым, слабым голоском, что звучал на старых радиозаписях короля.
— Тебе не всё равно? — спросила Кида.
Брови Кристиана взлетели ещё выше: — Прости?
— Это был твой человек. Норвежский летчик, отдавший свою жизнь. И теперь ты, отец нации, потерял его, его у нас забрали. Можем мы увидеть, что тебе не всё равно, пожалуйста?
Члены съемочной группы обменялись недоверчивыми, но в то же время предвкушающими взглядами. Грип заметил, что Роберт больше не выглядит скучающим — он выпрямился, а на его губах появилась кислая усмешка.
Необычным было не то, что прозвучали резкие слова, а то, что перчатку бросил режиссер — да ещё и совсем юный, заменяющий основного. Более опытный режиссер, разумеется, дал бы актеру доиграть дубль до конца, а уже потом отвел бы его в сторону и дипломатично высказал свои замечания. Грип знал, что это может закончиться только одним.
Несколько раз сглотнув — под кожей на его лице ходили желваки, — Кристиан Боэнг подался вперед и произнес негромко, но так, чтобы каждый в помещении отчетливо услышал каждый слог:
— Послушай, дорогая. Самый старый трюк в учебнике для новичков — заявить о себе отцеубийством в самом начале. Поверь мне, я и сам через это проходил. Но это нужно делать с некоторой утонченностью, понимаешь? Думаю, все присутствующие сейчас увидели короля в глубокой и искренней скорби. Искренней, потому что она на самом деле настоящая. Если ты не забыла, вчера мы тоже потеряли летчика. Антона Вама. Человека, который умел летать. Так что я предлагаю тебе вернуться на стул, который тебе одолжили на время, и закончить этот дубль без дальнейшего неуместного вмешательства. Договорились, дорогая?
Кида стояла неподвижно, плотно сжав губы. Грип видел, как её кулаки сжимаются и разжимаются, сжимаются и разжимаются. Он затаил дыхание. Ведь это была лучшая сцена, которую они видели на этих съемках за все время.
— Представь, — сказала Кида и вынуждена была остановиться, потому что её голос дрожал. Она снова перевела дыхание: — Представь что-то из своей собственной жизни, что имеет к этому отношение. Только на этот раз сделай так, будто тебе не всё равно. Ладно?
Кристиан посмотрел на неё — на этот раз с крайним изумлением. Кида развернулась на каблуках и направилась обратно к своему креслу. Села, уставившись в монитор: — Работаем, — скомандовала она.
— Что это, мать твою, сейчас было? — прошептал Нильс на ухо Грипу.
— Понятия не имею, — ответил Грип. И он действительно понятия не имел.
Власть — это приятно. Все очень просто. Не обязательно даже ею пользоваться, достаточно просто знать, что она у тебя есть. Ну да, время от времени пользоваться ею все же приходится, хотя бы для того, чтобы доказать себе и остальным, что эта власть реальна. Восстановить порядок, пока его не поглотила энтропия. Неиспользуемая власть рано или поздно сгниет и испарится. У меня больше власти, чем кто-либо догадывается. Они могут уловить её мимолетный отблеск, прийти в ужас, когда осознают её масштабы, когда поймут, что пешка дошла до противоположного края доски и превратилась в самую могущественную фигуру. Но в основном я держусь в тени. Собираю информацию, строю планы. Наношу удар. Отступаю назад. И затем, когда история завершена, я — и только я — знаю, что она принадлежит мне. Да, знание — сила, и быть тем, кто знает то, чего не знают другие, невероятно возбуждает. Но это может быть и довольно угнетающе. Быть зрячим среди слепых — одинокая доля. Сцену, которая только что разыгралась перед всеми работниками этой картины, не понял никто, кроме меня и ещё одного человека. Да и как они могли понять? Они, как я уже сказал, слепы и видят лишь собственную роль во всем этом. Сначала я создам элементы мозаики, а затем соберу их воедино и покажу им картину целиком, общую картину. Это, кстати, было бы отличным названием. «Общая картина». Но я не стану ничего менять сейчас, не стану импровизировать, я буду следовать сюжету так, как он задумывался с самого начала. Я уже предвкушаю, как буду писать следующую главу. Они просто рты раскроют от ужаса.
