Современный зарубежный детектив-23. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Беннет Арнольд

– Ладно, – кивнул я. – Заглянем в Хайуотерс на обратном пути.

Лагг полностью со мной согласился. По его словам, когда он был там в последний раз, его угостили неплохой свининой домашнего копчения.

Мы отправились в путь во всей красе. Лагг надел свой самый плоский котелок, в котором походил на переодетого бандита, а я выглядел воистину с иголочки.

Тетеринг вряд ли располагал к особому веселью. Если представить три квадратные мили заросших ивами болот вокруг распаханного холма, на котором, наступая друг другу на пятки, чтобы не свалиться в изменчивое речное русло, теснились пять коттеджей, довольно большой дом и древняя церковь, то это как раз и будет в точности Тетеринг.

Запущенный церковный двор представлял собой жалкое зрелище, а теперь, поздней зимой, он превратился в отсыревшее месиво из мертвых зарослей коровьей петрушки. Трудно было не пожалеть Свина. Помнится, у него всегда имелись грандиозные идеи, но в его похоронах не было ничего помпезного.

Мы прибыли поздно – от Лондона досюда – восемьдесят миль, – и я почувствовал себя несколько неловко, когда, толкнув проржавевшую калитку, побрел, спотыкаясь на клочкастой траве, к небольшой группе собравшихся у свежевырытой могилы. Лагг следовал за мной.

Пожилой священник, судя по запачканным полам его сутаны, приехал на велосипеде, который я заметил у калитки. Церковный сторож был одет в вельветовые брюки, а переносчики гроба – в рабочие комбинезоны из грубой материи. На остальных я обратил внимание лишь после.

Похороны – это впечатляющее мероприятие даже среди мраморных ангелов и разбитых колонн цивилизации. Здесь же, вдали от мира, в промокшей от дождя тишине забытого всеми склона холма, они выглядели мрачно и печально.

Пока мы стояли под легким дождиком, полученное утром письмо вылетело у меня из головы. Полагаю, Питерс был обычным занудой, которого никто не любил, и точно так же его хоронили. И ничего особо любопытного в том не было.

Однако, когда священник выдохнул последние слова молитвы, произошло нечто странное, удивившее меня настолько, что я попятился, едва не налетев на Лагга.

Уже в двенадцать с половиной лет у Свина имелось несколько отвратительных привычек, одной из которых являлся особо мерзкий способ прочищать горло – хриплый скрежет в гортани, за которым следовал сдавленный всхлип и выдох. Точнее я не могу описать, но кашель этот звучал весьма своеобразно, и я никогда не слышал ничего похожего от кого-то еще. Я успел полностью об этом забыть, но в тот самый момент, когда мы отходили от зияющей ямы, в которую опускали гроб, я по прошествии как минимум двадцати лет отчетливо услышал тот же кашель. Перед моими глазами тут же возник образ Свина, столь живо, что мне стало не по себе, и я ошеломленно огляделся вокруг, чувствуя, как встают дыбом волосы у меня на затылке.

Помимо гробовщиков, священника, сторожа, Лагга и меня, здесь были лишь еще четверо, и все они выглядели совершенно невинно.

Слева от меня стоял приятной внешности солидный мужчина, а позади него – девушка в чересчур бросавшемся в глаза черном одеянии. Вид у нее был скорее угрюмый, нежели печальный, и она, по всей видимости, была одна. Поймав мой взгляд, незнакомка улыбнулась, но я уже смотрел мимо нее на старика в цилиндре, который настолько неубедительно изображал скорбь, что выглядело это просто кошмарно. На его седых завитых усиках поблескивали капли дождя. Но я почти сразу же перестал им интересоваться, обнаружив, что четвертый присутствующий на похоронах – Гилберт Уиппет, который уже десять минут стоял вплотную ко мне, а я его не замечал, что для него вполне характерно.

Уиппет был моим младшим товарищем по школе Бэттл-Эбби, а когда я сменил учебное заведение, перешел туда же следом за мной. Я не видел его лет двенадцать или четырнадцать, но он нисколько не изменился, не считая, естественно, того, что повзрослел.

Описать Уиппета не легче, чем описать воду или звук в ночи. Неприметность – не столько его черта, сколько сущность. Я не смог бы сказать, как он выглядит, за исключением того, что у него есть лицо, поскольку отсутствие такового я наверняка бы заметил. Одет он был в темное, неопределенного цвета пальто, сливавшееся с мертвой травой, и, когда на меня посмотрел, взгляд его был пуст, хотя он, скорее всего, меня узнал.

– Уиппет? – уточнил я и добавил: – Что ты тут делаешь?

Он не ответил, и я невольно поднял руку, чтобы его стукнуть. Он никогда не отвечал, пока его не стукнешь, и сила привычки дала о себе знать. К счастью, я вовремя удержался, вспомнив, что прошедшие с нашей последней встречи годы, вероятно, наделили его обычными гражданскими правами. И тем не менее, ощутив безотчетную злость, я резко бросил:

– Уиппет, зачем ты явился на похороны Свина?

Он заморгал, и я увидел его круглые бледно-серые глаза.

– Я… э… меня вроде как пригласили, – пробормотал он хорошо знакомым мне сиплым неуверенным голосом, давая понять, что сомневается в собственных словах. – Я… тут получил утром, знаешь…

Пошарив в пальто, он извлек листок бумаги. Еще не читая, я понял, что это. Такой же лежал у меня в кармане.

– Странно… – протянул Уиппет. – Про крота и все такое. Неформальное приглашение. Ну я… гм… и пришел.

Он замолчал, что нисколько меня не удивило, и пошел прочь – небрежной походкой, будто ничто тут его больше не держало. Я не сомневался, что бумажку он оставил в моей руке просто по ошибке.

Я покинул кладбище в хвосте беспорядочно двигавшейся процессии. Когда мы вышли на улицу, приятного вида солидный мужчина, которого я заметил ранее, вопросительно на меня посмотрел, и я подошел к нему. В голове у меня вертелся непростой вопрос, и, пока я раздумывал, как бы мне побезобиднее его сформулировать, незнакомец сам мне помог.

– Печальная история, – сказал он. – Совсем молодой. Вы хорошо его знали?

Я пожал плечами с видом идиота.

Он уставился на меня, блеснув глазами, – рослый, чуть больше сорока, с честным и умным взглядом.

– В детстве я учился с Р. И. Питерсом в одной школе и, когда увидел сегодня утром заметку в «Таймс», понял, что мне все равно по пути, и решил заглянуть, знаете ли.

Он добродушно улыбнулся, будто считал меня психом, а я продолжал мямлить:

– Когда я сюда пришел, мне показалось, будто я ошибся… В смысле, что это наверняка какой-то другой Питерс…

– Он был высоким и крупным, – задумчиво заметил мой собеседник. – Глубоко посаженные глаза, избыток жира, светлые ресницы, тридцать семь лет, учился в начальной школе в Шипсгейте, а потом в Тотэме.

– Да, – потрясенно проговорил я. – Именно его я и знал.

– Печальная история, – мрачно повторил он. – Питерс приехал ко мне после операции на аппендиксе. Ему не стоило ее делать – могло не выдержать сердце. Заодно подхватил пневмонию, и… – Он пожал плечами. – Я не смог спасти беднягу. Здесь нет никого из его родни.

Я молчал. Да и что я мог сказать?

– Там мой дом, – внезапно сообщил собеседник, кивнув в сторону единственного большого здания. – Беру к себе выздоравливающих. До сих пор у нас никто не умирал. Я здешний врач.

Я мог ему лишь посочувствовать, что и сделал. Меня так и подмывало спросить, не одолжил ли, случаем, Питерс у него денег. Доктор на это не намекал, но мне показалось, что какие-то мысли на этот счет у него имелись. Но я воздержался – в том не было никакого смысла.

Мы еще немного бесцельно поболтали, как обычно бывает в таких обстоятельствах, а потом я вернулся в Лондон, не заезжая в Хайуотерс, к немалому недовольству Лагга. Не то что мне не хотелось бы увидеться с Лео или Джанет, но меня необъяснимым образом потрясли похороны Свина и тот факт, что хоронили именно его. То была одна из тех небольших меланхоличных церемоний, которые оставляют в ушах нечто вроде едва слышимого эха.

Два письма ничем не отличались друг от друга. Я сравнил их, когда пришел домой. Судя по всему, Уиппет тоже видел сообщение в «Таймс», как и я. И все же казалось странным, что он сумел сложить два плюс два. Да еще тот необычный кашель и неприятный старик в цилиндре, не говоря уже о девушке с лукавым взглядом.