Искусство в крови: новое дело Шерлока Холмса - Макбёрд Бонни

– Ладно, этот факт объясняет беспорядок, – сказал он. – Здесь было настоящее сражение. В вашей гостиной, похоже, дрались несколько человек. Никаких тел не обнаружено; мы перерыли все сверху донизу. Но кто с кем ушел и при каких обстоятельствах, вот в чем вопрос.

Именно тогда я заметил наручники, свисающие со столба одного из наших книжных стеллажей. Да что за дерьмо здесь случилось?!

Я поднялся наверх, в бывшую мою спальню. Стоило распахнуть дверь, как меня тут же накрыл сильнейший аромат духов «Джики». Разбитая бутылочка валялась на полу, рядом с хрустальным графином, также разбитым. Кровать сломана, будто кто-то в панике спрыгнул с нее. Приставной столик, на котором во время моего проживания лежало много медицинских книг и морских романов, был опрокинут. Дорожную сумку мадемуазель Ла Виктуар сбросили с полки, и из нее высыпалось тончайшее кружевное нижнее белье.

Когда я вошел, дородный молодой офицер рассматривал его, возможно, с большим, чем требовалось, интересом.

– Есть какие-нибудь зацепки? – резко спросил я.

Он в смущении уронил деликатный предмет женского гардероба и покосился на меня.

– Кто вы, сэр? – грозно спросил он.

– Доктор Джон Ватсон, и вы стоите в моей комнате. Вернее, в комнате, которая раньше была моей. – Мое возмущение его действиями временно взяло верх над логикой. Его бровь многозначительно поползла вверх, и он ухмыльнулся с выражением, которое можно было описать только как завистливое восхищение.

– Прошу прощения, сэр, – сказал он. – Я не хотел проявлять любопытство.

– В этой комнате жили женщина и ее сын. Буду благодарен, если вы вернетесь к своим непосредственным обязанностям, – заметил я.

Я огляделся в поисках крови, но ничего такого не увидел. Однако утешение длилось недолго. Какая-то вещь, лежавшая под бюро, привлекла мое внимание. Я наклонился и поднял ее – игрушечную лошадку со сломанной под странным углом шеей. Ребенок был здесь, и его игрушку раздавили! Мои опасения усилились.

– Надо же, пропустили! – сказал молодой полицейский.

Я вздохнул. Будь здесь Холмс, у него уже сложилась бы вся картина целиком. Возвращаясь вниз, я чувствовал сильное желание действовать, но не знал в каком направлении. Вошла миссис Хадсон с чайным подносом для Лестрейда и его людей. Увидев меня, она чуть не уронила поднос, но все-таки поставила его на обеденный стол и бросилась в мои объятия.

– Ох, доктор Ватсон! Я не вынесу этого! Слишком много всего! – запричитала она.

Я тепло обнял ее. Бедная миссис Хадсон: сначала Холмс с его унынием и пожаром, потом эти странные французские гости, а теперь вот это.

– С вами все в порядке, миссис Хадсон! Слава небесам! – воскликнул я.

– А мистер Холмс? – спросила она, дрожа от волнения.

– В безопасности, в Ланкашире, – заверил я ее. – Мне необходимо выяснить, куда делись или увезены наши клиенты. Вы ничего не слышали?

– Меня здесь не было! – сказала она. – Меня вызвали к сестре в Бристоль, и только приехав туда, я поняла, что это была ложная тревога. Думаю, вызов подстроили, чтобы убрать меня с дороги!

Мне стало гораздо легче, когда я узнал, что миссис Хадсон не подвергалась опасности. Тем не менее, откровенно говоря, я также был в растерянности относительно того, что делать дальше. Ответ неожиданно дала сама добрая леди.

– Идемте со мной, доктор, у меня для вас кое-что есть, – шепнула она.

Я последовал за ней вниз по лестнице, в ее комнаты. Она отперла дверь, и я впервые оказался в личных владениях нашей хозяйки. Яркие обои в цветочек и милый столик у входа, украшенный праздничной зеленью, в сочетании с восхитительным запахом свежих пряников вызвали у меня внезапный приступ ностальгии по дням, проведенным в этой квартире с Холмсом. Миссис Хадсон была нашей квартирной хозяйкой, а не экономкой, но она все равно заботилась о нас, как добрая тетушка могла бы присматривать за парой великовозрастных студентов.

Мои воспоминания быстро улетучились. Наши клиенты находились в опасности. Миссис Хадсон протянула мне письмо от Майкрофта из «Диогена».

– Посыльный принес два часа назад, – сказала она. – Ума не приложу, как он узнал, что вы будете здесь.

Майкрофт знал почти все. Я вскрыл письмо и прочел.

Их убежище находилось по адресу, который я хорошо знал.

Я поехал в кэбе сквозь сумерки по Бейкер-стрит и на восток по Оксфорд-стрит, срезая путь на юг через Ганновер-сквер, пока не добрался до «У Веррея», на углу Риджент-стрит. В этом элегантном французском ресторанчике мы с Холмсом однажды обедали после особенно хорошо оплаченного дела.

В ресторане было не слишком многолюдно, так как для леди, которые часто посещали это заведение после прогулок по магазинам, было уже поздно, а для завсегдатаев модной закусочной – слишком рано. Сначала хозяин не хотел признаваться, что укрывает нашу клиентку, но при упоминании Майкрофта Холмса его поведение сразу изменилось.

Он оставил меня у небольшой двери в конце лестничного пролета за кухней. Я постучал. Было слышно, что внутри кто-то двигается, но ответа не последовало.

– Это я, Джон Ватсон, – крикнул я. – Мадемуазель Ла Виктуар, у меня сообщение от мистера Холмса. – Я услышал чей-то сердитый шепот; затем дверь приоткрылась, и мадемуазель Ла Виктуар выглянула наружу.

Убедившись, что это я, она успокоилась и, приоткрыв дверь чуть шире, впустила меня в комнату.

– Mon Dieu! [63] – воскликнула она. – Доктор Ватсон, где же мистер Шерлок Холмс? Только сообщение? Разве сам он не здесь? – Бросив полный надежды взгляд на лестницу позади меня, она бросилась в мои объятия.

Слава Богу, она не пострадала!

– Ferme la porte! [64] – раздался грубый голос у нее за спиной. Когда она закрыла за нами дверь, я заметил Видока, лежащего на спине на небольшой кровати. Его голова была обмотана шелковым шарфом из обширной коллекции, принадлежащей мадемуазель. На шарфе виднелась кровь, и француз был бледен. И тут я впервые увидел ребенка.

Эмиль сидел за столом, ссутулившийся и притихший. Его сходство с матерью было заметным – белая кожа, зеленые глаза и ее нос, а вот светлые кудри, похоже, достались ему от отца.

Его поведение встревожило меня. Он оставался неподвижен и бледен и, когда я посмотрел на него, отвел взгляд, как если бы, делая так, мог стать невидимым. Затем он принялся раскачиваться взад-вперед, тихо напевая. Я видел такое состояние у людей, побежденных на поле боя. Мальчик явно получил травму.

Я посмотрел на его мать. В ее глазах стояли слезы.

– Он не может говорить, – прошептала она.

– Не хочет, – бросил Жан Видок с кровати.

Я помедлил. В конце концов, верх во мне взял врач. Состояние ребенка, какую бы серьезную озабоченность оно ни вызывало, нельзя исправить немедленно. Мадемуазель Ла Виктуар не пострадала, но Видок вполне мог получить сотрясение мозга.

По просьбе леди я осмотрел рану на голове у Видока. Он неохотно позволил мне размотать шарф, и я принялся чистить, зашивать и перевязывать неглубокий, но длинный порез.

– Видок, кто напал на вас? – спросил я. – И чего они хотели?

– Те же самые, что и в Париже. Явились убить Холмса.

– И опять не вас? – усмехнулся я, вытаскивая иглу.