Английский детектив. Лучшее за 200 лет - Диккенс Чарльз
Вы уже знаете, что в семье Меррифильдов к Эне… к этой женщине относились почти как к дочери. Сквайр, добродушный пожилой человек, был потрясен и напуган моими словами. Показать ему письмо я не мог (это означало дальнейшее разглашение военной тайны), но он все же поверил мне, что доказательства есть и что от нас сейчас в буквальном смысле слова зависит судьба родины.
«Как мы должны действовать? – спросил он. – Я просто представить себе не мог, будто под моим кровом творятся столь ужасные вещи! Но раз так… Каков наш долг, капитан?»
«Мы будем вынуждены сделать вот что, – сказал я. – Эта женщина должна быть арестована – и вплоть до того момента, как мы сумеем передать ее в руки полиции, ей ни с кем не следует общаться. Да, возможность общения стоит полностью исключить! Судя по тому, что нам известно, есть основания предполагать, что у нее имеются тайные союзники: прямо здесь, в Радчерче. Вы сможете дать гарантию, что сумеете продержать ее в полной изоляции до тех пор, пока я не схожу к Уоррену в Педли-Вудроу? Я вернусь оттуда с полицейской охраной и ордером на арест».
«Можно запереть ее в спальне…» – предложил Меррифильд.
И тут эта женщина впервые подала голос:
«Не волнуйтесь, господа, – промолвила она. – Я готова остаться, как вы это назвали, под арестом. Согласна даже дать вам слово, что не буду бежать. Но вы, капитан Фаулер, – ах, какую неосторожность, какую глупость вы намерены совершить! Я помню, как-то раз вы с досадой сказали о себе, что слишком часто принимаете решения прежде, чем подумаете о последствиях. Сейчас в самый раз о них подумать. Если я попаду в то ведомство, которое у вас занимается контрразведкой, – всем станет известно, что доверенные вам тайны вы, мой друг, даже не продали, а просто отдали даром. И это станет концом по меньшей мере вашей военной карьеры, а то и… Подведя меня под кару закона, вы тем самым караете и себя самого. Неужели это не ясно?»
«Наверно, вы правы», – ответил я Меррифильду, не обращая внимания на ее слова.
«Что ж, если вы желаете этого…» – Женщина поднялась и проследовала за нами. Оказавшись напротив двери в холл, она вдруг рванулась туда, как спринтер. Но я помнил, что снаружи, прямо у входа, стоит ее мотоцикл, – и был настороже. Нам удалось схватить ее прежде, чем она подбежала к выходу из дома. Совладать с ней оказалось непросто даже вдвоем, женщина, пытаясь освободиться, дотянулась до руки сквайра и сомкнула на ней зубы так, что брызнула кровь. Мы не ослабляли хватку, и вскоре безвыходность положения нашей пленницы стала очевидной, однако она сопротивлялась до последнего, кусаясь и царапаясь, как разъяренная дикая кошка. Даже скрутив ее, мы были вынуждены не взвести женщину по лестнице – идти она отказалась, – а прямо-таки тащить ее волоком, почти нести. Мы впихнули ее в комнату, захлопнули прочную дверь, ключ провернулся в замке. Было слышно, как женщина, оказавшись внутри, кричит от ярости и бьется в дверь всем телом.
«Окно выходит в сад», – сказал сквайр, перевязывая платком глубокую рану на ладони.
«Сколько до земли?
«Сорок футов. Не беспокойтесь. Я подожду здесь, пока вы возвратитесь. Думаю, проблем не возникнет: леди под замком».
Я сбегал в свою комнату и принес оттуда запасной револьвер. Он оказался незаряженным; пришлось вынуть тот, что был у меня в кобуре, и достать из барабана два патрона.
«Вот, возьмите на всякий случай. Обстоятельства таковы, что вам может потребоваться оружие».
«Зачем?»
«Нам не стоит рисковать. Помните, что я говорил о ее возможных сообщниках?»
«Спасибо. Все будет в порядке, капитан. У меня тут есть тяжелая трость, да и садовника при случае можно кликнуть. Так что идите за нарядом полиции, а я здесь побуду на страже».
Я обдумал сложившуюся ситуацию и решил, что мы учли все возможные меры безопасности.
Две мили, разделявшие усадьбу Меррифильда и Педли-Вудроу, я пробежал без единой остановки. Но сперва не оказалось на месте полковника, а потом какое-то время пришлось потратить на улаживание юридических формальностей: местный судья не сразу согласился выписать ордер на арест. Когда наконец все эти проблемы были разрешены, выяснилось, что полицейским еще предстоит заверить этот ордер. Хорошо хоть военный конвой мне могли выделить, не дожидаясь окончания данной процедуры. Но я был слишком обеспокоен тем, что сейчас происходит в усадьбе, поэтому бросился назад сразу, едва лишь стало ясно – конвой будет отправлен вскоре и по надлежащему адресу.
Уже наступил вечер, когда я достиг перекрестка, где дорога Педли-Вудроу – Радчерчем пересекает скоростное шоссе, ведущее к Колчестеру. До усадьбы оставалось около полумили. Еще не окончательно стемнело, но дальше чем на двадцать-тридцать футов уже ничего невозможно было разглядеть.
Миновав шоссе, я сделал в направлении Радчерча всего несколько шагов, как вдруг услышал рев мотоцикла, с бешеной скоростью несущегося мне навстречу. Машина стремительно приближалась по темной дороге, фара ее не была включена. Я отпрыгнул в сторону, чтобы избежать столкновения, мотоцикл пронесся вплотную – и, как ни темно было вокруг, мне удалось узнать ездока…
Это оказалась она – женщина, которую я любил больше жизни. На ней не было мотоциклетного шлема, длинные светлые волосы развевались за ней на ветру – и при взгляде на нее сразу вспоминались древние легенды ее настоящей родины: сказания о валькириях, которые, оседлав крылатых коней, во весь опор скачут над землей сквозь ночной мрак к месту грядущей битвы.
В тот миг, когда мотоцикл молнией промчался мимо, я за одно мгновение представил, что последует дальше. Она беспрепятственно доберется до Колчестера; увидится с ожидающим ее там другим сотрудником немецкой разведки; возможно, после этого мы сумеем арестовать ее, или его, или их обоих – но почти наверняка будет уже слишком поздно. Информация тайными каналами уйдет по нужному адресу. Победа союзников и жизнь тысяч наших солдат – все это сейчас повисло на тончайшем волоске…
Револьвер уже был у меня в ладони, и я выстрелил дважды – вдогонку, едва различая цель, метя по контуру. Надежды попасть почти не было, однако послышался короткий вскрик, звук падения, грохот опрокинувшегося мотоцикла…
Мне нечего больше сказать вам, господа присяжные. Все остальное вы уже знаете. Подбежав к месту падения, я нашел ее лежащей на обочине. Обе пули попали в цель, одна из них прошла сквозь мозг, так что гибель была мгновенной. Я все еще стоял над ее телом, окаменев и ничего не замечая вокруг, когда, задыхаясь от бега, подоспел Меррифильд. Он не видел, как пленница выбралась из своего заточения, но, похоже, она с величайшей отвагой и умением ухитрилась спуститься по лозам плюща, покрывавшего стену здания. Лишь когда со двора донесся звук мотоциклетного мотора, Меррифильд понял, что произошло.
Он едва успел это рассказать (удивляюсь, что я запомнил его слова – в том состоянии, в каком находился!), как тут же, почти одновременно, прибыли солдаты и полиция. По иронии судьбы им пришлось арестовать не сотрудницу германской разведки, а меня – человека, который ее остановил…
В суде первой инстанции причина преступления выглядела ясной: вспышка безумной ревности. Я не отрицал этого и не называл свидетелей, которые могли бы выступить в мою пользу. Это тогдашнее молчание объясняется только одним: наступление во Франции еще не началось, поэтому привести доводы в свою защиту означало раскрыть военную тайну, то есть сделать именно то, к чему стремилась германская разведка… Однако теперь печать с моих уст снята: факт наступления уже перестал быть для кого-либо секретом, оно блестяще развивается, а исход его теперь зависит от кого угодно, только не от шпионов. Поэтому прошу заслушать мое признание.
Да, я виновен и вина моя тяжка. Но, признавая это, не могу счесть себя виновным в убийстве той женщины, за которое вы сейчас меня судите. Моя вина в другом: я, пускай косвенным образом и по неведенью, мог стать виновником убийства тысяч своих соотечественников – и действительно стал бы им, если бы не те два выстрела, что могли ведь и не попасть в цель.
