Иди на мой голос - Ригби Эл
Я положил перед ней карточку. Тонкая рука траурно накрыла ее.
– Бедняжка Джордж… впрочем, я ждала, что она сдастся.
– Сдастся? – переспросил я, опускаясь вслед за Лори в кресло. – Я не совсем понимаю…
Мисс или миссис Лексон неожиданно улыбнулась. Карточки на столе уже не было.
– Позвольте узнать, зачем конкретно вы здесь? Нами никогда не интересовались больше, чем мы заслуживаем. А ведь мы даже даем рекламу в газетах.
– Мы хотим знать, чем вы занимаетесь. Для начала.
– Всего-то? – Она устроилась на жестком стуле с непринужденной грацией, с какой не каждая королева сидела бы на троне. – Ммм… верно ли я понимаю, что главный вопрос, волнующий вас, – не убиваем ли мы случайно людей?
Прямая особа, ценящая свое и чужое время. Это невольно располагало к себе.
– Примерно, – отозвалась Лоррейн. – Мы нашли вас при странных обстоятельствах. И – вы правы – ситуация была связана с полицией.
– Что ж. – Женщина, не выказав никакого беспокойства и не спеша ни о чем нас расспрашивать, посмотрела на свои ухоженные короткие ногти. – Тогда для начала я постараюсь вкратце объяснить вам суть этого места, и, возможно, большая часть ваших подозрений отпадет сама. Вас это устроит?
Мы оба кивнули. Лавиния Лексон чуть удобнее откинулась на спинку стула.
– Тогда просто… представьте, что скоро вы умрете.
Хорошее начало, бодрое, в духе этого места. Мы с Лори переглянулись.
– Не хотелось бы.
Лавиния Лексон усмехнулась с философским цинизмом гробовщика или медика.
– И все же. Итак… вам осталось жить мало. Неважно, что, но что-то вскоре вас убьет, лекарства нет. Что будете делать? Возьму смелость предположить, что захотите исполнить все, что по тем или иным причинам не могли раньше? Дожить недожитое?
– Пожалуй, – согласился я.
– В этом и помогает наш клуб. Мы можем многое.
– Например?
– Организовать поездку в страну, куда вы мечтали попасть. Познакомить вас со знаменитостью, о встрече с которой вы грезили. Разыскать вашу потерянную родню. Помочь вам сыграть роль в настоящем театре. Любой каприз. Конечно, цена зачастую высока, но приемлема. Многим членам клуба это по карману. А за то, что можно поучить в доме, платить вовсе не приходится – только ежемесячные взносы, равные для всех.
– Вроде сушеной травы и рисунка на стене? – не без скепсиса хмыкнул я.
Женщину не впечатлила моя интонация; она улыбнулась мне ласково, как младенцу, не понимающему очевидных вещей вроде того, что палец не стоит совать в нос.
– Мистер Перкинс – практически неподвижный больной. Паралич ног. Его мечтой было побывать в российской деревне летом; там чудесный воздух и необыкновенное чувство свободы, я знаю, бывала там. У мистера Перкинса есть деньги, но развившийся отек легких убьет его до того, как в России наступит лето. У него около месяца. Поэтому Россия прямо здесь, насколько возможно. Мистер Кренк и мистер Куинджи – те, кто играет с ним в карты, – поняли, что хотят завести друзей. Оба довольно богаты и до недавнего времени не видели в привязанностях необходимости, но… когда печень разрушается или в желудке кишат паразиты, становишься сентиментальным. – Новая улыбка, грустная и болезненная, тронула губы женщины. – Эти трое вместе уже на протяжении пары месяцев. Не великий срок для дружбы, но у них еще будет возможность ее укрепить. Они умрут почти в одно время. И кто знает, не встретятся ли на другой стороне.
– И вы знаете такие вещи о каждом? – пораженно уточнил я.
Они сухо кивнула.
– Непременное условие вступления в клуб – правдивая история о себе. Мы все подтверждаем у лечащих врачей. Никак иначе.
– Чем была больна Джорджетт Марфи? – поинтересовалась Лори.
– Прогрессирующее воспаление мозга, насколько мне известно. У бедной Джордж вообще была непростая судьба. Как же она умерла? Когда?
– Прежде, – возразил я, – еще вопрос. На какие деньги вы открыли этот клуб?
Она непринужденно пожала узкими плечами.
– На свои. Изначально это было небольшое общество, собирались в моем собственном доме, я тратила немало средств, когда начинала все с нуля. А потом мне помогли.
– Кто же?
– Некое анонимное лицо выписало солидный чек. Мне даже прислали трогательное письмо, где это лицо благодарило меня за то, что я делаю. И да, я не знаю, кто это.
– И вам никогда не было это интересно?
– Если честно, – равнодушно отозвалась женщина, – нет. Это было одним из условий помощи.
– Одним из? – вскинулась Лоррейн. – А были и другие?
– Охрана, предоставляемая этим лицом, имеет доступ к информации о членах клуба. По первому требованию этого человека они берут личные дела.
– Вы так легко предоставляете незнакомому человеку чужую личную информацию? – недоверчиво переспросил я. – Не очень-то чистоплотное поведение.
Лавиния Лексон резко поднялась и прошла к окну.
– У меня есть выбор? Насколько я помню, это никому еще не навредило.
Мы переглянулись, потом посмотрели на ее спину. Притворялась или действительно не знала? Трудно сказать. Лоррейн снова подала голос:
– Простите, может, вопрос личный, но… почему вы создали этот клуб? Это довольно странное место. Что-то вроде дома смерти?
– Дома жизни перед смертью, – мягко поправила ее Лавиния Лексон, оборачиваясь к нам. – Мой отец долго, мучительно умирал от чахотки. Его мечты остались мечтами: он хотел жить у теплого моря. Денег у нашей семьи было недостаточно, но… дело было не только в деньгах. Мы нашли бы их, если бы была…
– Поддержка? – тихо спросила Лори и получила кивок.
– Мы все – что-то вроде семьи. И поверьте. – Лавиния Лексон расправила плечи. – Я от этого не откажусь. Плевать, на каких условиях мне помогают, если помогают.
– А то… – Лоррейн тоже поднялась с места, – что этот человек убивает тех, кто мог бы прожить долгую жизнь и воплотить свои мечты, тоже не играет роли?
Женщина извлекла из складок одеяния плоскую коробку и, щелкнув крышкой, зажала в зубах тонкую сигарету. Лори, шагнув навстречу, вынула из кармана коробок спичек. Я наблюдал за движением тонкого запястья, потом – за огоньком, отразившимся в глазах обеих. Хотелось вмешаться, но я молчал. Дело было личным. Синий Гриф найдет нужные слова, я знал.
– Я… – сухой голос хозяйки клуба вдруг дрогнул, – не понимаю полицейских шуток. О чем вы говорите? Члены клуба никому не причиняют вреда.
Каждое ответное слово могло бы резать по живому:
– Кити Рочестер. Хелена Белл. Альберт Блэйк. Я назову еще десятки имен.
– Я слышала о тех убийствах. – Лексон затянулась. – Но к нам они не имеют отношения. Вроде бы какие-то загадочные преступления, которые…
– Мне жаль, – наконец я все же решился перебить, – но вы ошибаетесь. Загадок там не так много. А смерть ближе, чем вам кажется.
Она прямо здесь.
«– Я… стыжусь. Но что-то, не знаю, что, толкнуло меня именно к вам, к вам в дом, пусть так поздно, так бессмысленно, но…
– Не надо объяснений, мой друг.
Леопольда Моцарта больше нет, и я никогда не видел Вольфганга таким. Наверное, ему кажется, что он остался один в мире; подобное ощущал и я, потеряв сначала родителей, затем наставника. Я ведь едва ли забуду последнюю, еще удивительно свежую боль. После аварии с каретой герр Гассман угасал мучительно, в конце концов слег и уже не поднялся. Но даже на смертном одре он напутствовал меня, что, какой бы жестокой ни была судьба, у нее припрятано немного солнца на самый тяжелый миг. Мое солнце надолго погасло с его последней улыбкой, но вернулось – в улыбках моей жены и нашего первенца. Учитель был прав, как и во многом. Я очень хотел сказать, что все пройдет. Но слова застряли в горле от надрывного, горестного хрипа:
– Я был жестокосерден… и я жестокосерден сейчас, потому что что-то внутри меня рвется к свободе. Я грешен. Буду гореть в аду. Отец, отец…
Все повторялось, это уже было накануне, когда дурные вести только пришли. Я сжал руку на узком плече и почувствовал бьющую моего друга истерическую дрожь. Бокал вина дрожал в пальцах, через мгновение, выпущенный, упал и разбился. Мутно глянув на расплывающееся алое пятно, Моцарт закрыл лицо.
