Иоанна Хмелевская (Избранное) - Хмелевская Иоанна
Гонорату он не озадачил:
— Павловская собиралась отметить своё личное интимное торжество.
Патриция быстро оглядела зал. Похоже, она была единственной, кого удивила эта интимность и полнейшее равнодушие судьи по сему поводу. Явно у нашего птеродактиля ум за разум заходит, цепляется как ненормальный к одеколону, а интимность ему до лампочки. Что это может быть за интимное торжество?!
Судья удовлетворил своё любопытство и перестал рявкать.
— Вернулись вы домой, и что?
— Я достала печенье, они разлили водку. После девятнадцати вернулись брат с отцом. Руцкая сказала брату: «Лёлик, ты можешь со мной коней красть».
Ну нет! Тут Гонората вышла у Патриции из доверия. Явно сговорились и теперь будут этот идиотизм повторять до посинения. Опять же она вспомнила, почему те показания показались ей настолько дурацкими, что она просмотрела их совсем бегло, не вникая в смысл. Теперь пожалела, а судья Гонорату всё подгоняет.
— Кто наливал водку? — уселся он на своего любимого конька.
— Руцкая.
— А кто принёс бутылку на балкон?
— Руцкая. Я рюмки принесла.
— Почему невеста брата не пришла в комнату?
Выдержке и хладнокровию Гонораты можно было только позавидовать. Она взяла препятствие с маху.
— Ужинала на кухне вместе с родителями.
— Брат отнёс ей рюмку водки?
— Нет.
У Патриции возникло острое желание пообщаться с Кайтусем, хотя ответов от него сейчас получить не было ни малейшей возможности. Что за идея фикс такая с этой невестой в кухне и водкой для неё навынос? Дали девахе после работы жаркое или кусок какого мяса, так почему она не могла под это рюмку опрокинуть? И при чём здесь изнасилование? Что это доказывает?
Судья чихать хотел на логику и уже перебрался на балкон, бросив в небрежении остальные помещения квартиры Климчаков. Гонорате размещение было без разницы.
— Так что там дальше?
— Я вернулась в комнату, чтобы сменить пластинку, и слышала, как Руцкая спрашивала Павловскую: «Она девственница, скажи, его девушка — девственница?» Павловская ответила: «Откуда мне знать?» Она тоже вышла, потом вернулась, мне стало нехорошо…
— С такой малости?
— Думаю, да. Мне от водки всегда плохо.
— Брат там был?
— Выходил на балкон раза два.
— И что?
— Руцкая встала и чуть не упала. Споткнулась и разбила рюмки… Обнимала брата за шею и говорила, что он может с ней красть коней и что она хочет провести с ним вечер.
— Дальше что?
— Потом она упала в шезлонг, и ей стало совсем нехорошо, поэтому я принесла тазик. Она приходила в себя в шезлонге. Брат вышел.
— Дальше?
Судейские понукания Гонорату немного смутили, и было видно, как она пытается собраться с мыслями и придерживаться хронологии событий.
— Потом ей стало очень хорошо, и она сказала, что это ей от печенья плохо сделалось.
— Ясное дело, — проворчала Патриция в брошку. — А некоторым от бисквитов делается плохо.
Кайтусь скрыл смешок под кашлем.
Судью хронология не заботила, он полагался на свидетелей:
— Дальше, дальше что?
— Мы перебрались на кухню.
— А почему вы не отвели её домой?
— Она не пожелала. Хотела дождаться Лёлика, даже спрашивала Павловскую, свободна ли у той хата.
Птеродактиль соизволил продемонстрировать возмущение:
— И что вы думаете о поведении брата? У него есть невеста, есть Зажицкая, почему вы потворствовали его связи ещё и с Руцкой?
Гонората не стала пожимать плечами, но всем своим обликом дала понять, где она видала поведение брата вкупе с добродетелью всех его зазноб.
— Я не могла отказать Руцкой в просьбе и хотела от неё поскорее избавиться, — призналась она, что прозвучало на редкость искренне. Девчонка упилась, а она ведь даже не подруга. Домой идти не хочет, чёрт знает, как с ней быть…
— Когда вернулся брат?
— Около двадцати четырёх.
— И что говорил?
— Сказал, что Руцкая не была девственницей, шлёпнулась на огороде, разбила нос…
Нет, это просто форменное безобразие! Пребывавшая в крайнем возмущении Патриция осознала, что стала свидетелем грандиозной подставы. Все эти показания согласованы. Судья получил сверху руководящие указания, Гонорату проинструктировали, на чём сосредоточиться, и ничто её с толку не собьёт. Даже молниеносный скачок из кухни Климчаков к возвращению с подвальных амуров. Пародия, а не процесс! Может, они ещё и генеральную репетицию провели, вот только старикан-судья роль плоховато выучил… Не иначе как это работа Кайтуся, вот подлец, машину ему подавай, обрадовался, что имеет дело с идиоткой, которая верит в закон и справедливость…
Судья опять соизволил поделиться своим возмущением, приправив его ещё и осуждением:
— Он так о каждом половом акте вам рассказывал? И о других женщинах тоже?
Гонората первый раз немного смутилась.
— Я его раньше не спрашивала. Только о Руцкой, мне интересно было…
Ещё бы! Стася Руцкая так о своей невинности трубила, что всех девчонок достала. Опять же ни одна из любовниц брата в этом отношении никаких сомнений не вызывала и похвастаться ничем не могла. А вот Стася могла и ещё как хвасталась, ходила, задрав нос, глядишь, и правда, эти молодые ведьмы сговорились и напустили на неё братишку, который всегда был не прочь…
Судья передал Гонорату в распоряжение сторон, но так всем морочил голову, бурчал, рылся в бумажках, встревал и мешал, что у Патриции нашлось время подумать. Не очень основательно, но хоть чуточку. Важно, конечно, какая эта Стася и насколько она всех достала, может, у них и были основания потерять терпение?
Прокурор дорвался-таки, наконец, до дела, но по большому счёту мог и не пыжиться, ни одного толкового вопроса так и не задал. Какая разница, бывала ли Гонората дома у Зажицкой или нет? Что, они там предполагаемый заговор, что ли, устраивали? И с какой такой радости Кайтусь себя полным дебилом выставлял?
Защитник оказался получше, но тоже не орёл.
— А вы вообще-то поверили в это изнасилование? — мягко спросил он.
Гонората проявила твёрдость.
— Не поверила. Поведение Руцкой свидетельствовало о том, что она сама этого хотела.
— А когда на даче Руцкая вышла из такси, она удивилась или, возможно, испугалась?
— Она была очень довольна.
— А с кем она шла?
— С Лёликом. Я шла впереди вместе с Павловской.
— А в такси где сидела?
— Позади, между братом и Павловской.
— А кто расплачивался и дорогу водителю показывал?
— Я, — призналась Гонората без малейшего колебания и совершенно равнодушно.
— Руцкая вышла из такси по собственной воле? Без возражений?
— Нормально вышла.
— А может, её силой тащили?
— Нет, шофёр бы заметил.
Тут Патриция поняла на первый взгляд малозначительное замечание Лёлика, что он таксиста не искал и речи быть не может о склонении того к даче ложных показаний. А также издевательский смех господина прокурора. Вот чёрт, ей лучше надо было подготовиться!
— Кто отпирал калитку? — гнул своё адвокат.
— Я. Ключ был у меня. Я его у отца в кармане взяла.
— А кто запирал?
— Никто. Я не запирала, а брат не мог, ведь у него ключа не было. Я его с собой забрала.
— А Руцкая не кричала вам вслед, что хочет вернуться?
— Нет, она нас поблагодарила…
Адвокат закончил свои изыскания, но не успел столь же вежливо поблагодарить, поскольку Высокий Суд громогласно проревел перерыв на обед.
По непонятной причине благодушное настроение Кайтуся почти полностью улетучилось и сменилось сердитой озабоченностью.
— Дешёвый безобразный спектакль, — неохотно ответил он на вопрос Патриции, предварительно заказав в самом шикарном городском ресторане обед, который трудно испоганить. Простой, прямо-таки национальный по форме и содержанию: селёдочку в масле и свиную отбивную с капустой. — Зря их всех так натаскали, не будь судья таким тупицей, ты бы выиграла пари.
— По-моему, у меня есть шанс и с тупицей. Да, грамм пятьдесят выпью… Ну ладно, сто. Только, чтобы водка была холодная. Это ты про какой спектакль говоришь? Пока я только твой видела, скорее, неудачный и вполне себе безобразный.
