Иди на мой голос - Ригби Эл
Хозяин, извинившись, покинул Пэтти. Первую пару и старика он, видимо, знал: тут же оживленно с ними заговорил. Индуса с юношей, которого Пэтти-Энн уже назвала про себя маленьким раджой, мужчина тоже приветствовал дружелюбно, но настороженно. Кажется, они были чужаками, и, кажется, в городке всякий чужак возбуждал немалое любопытство. Поудобнее пристроив чемодан, Пэтти взялась за принесенную булочку.
К моменту, как она оторвала отрешенный взгляд от сонливой улицы, хозяин кондитерской снова освободился, но, видимо, забыл о первой гостье. Пэтти подумывала позвать его и продолжить любопытный разговор о музыкантах, когда чей-то голос раздался над ее плечом:
– Позволите присесть? Не думал, что встречу англичанку.
Голос был неопределенный – да, пожалуй, самое верное слово. Неясно, принадлежал ли он подростку или юноше, так или иначе, тембр был приятный, а речь грамотная, гладкая. Пэтти-Энн подняла глаза. Рядом стоял «маленький раджа». Теперь она могла внимательнее его разглядеть: голубая рубашка, загорелая кожа, голова чем-то обернута. Из-под пестрой ткани торчали черные завитки волос, пальцы украшали кольца. Зрелище было экзотичным.
– Садитесь, – пригласила Пэтти. – Как это вы поняли, откуда я родом?
Юноша опустился напротив. Он держал чашку с шоколадом. Украдкой обернувшись, Пэтти увидела, как шустро за соседним столом его слуга уплетает пирожные: одно за другим они исчезали в огромной пасти, а выражение лица мужчины оставалось суровым.
– Соскучился по сластям. В Дели не достанешь свежих, – поспешил пояснить хозяин.
Сейчас, когда юноша сидел близко, Пэтти чувствовала исходящий от него запах. Пряности. Запах напрямую ассоциировался с английскими колониями, и она примерно догадалась: перед ней сын какого-нибудь обеспеченного торговца, вероятно, выкроивший пару часов, чтобы послоняться по городу.
Сцепив пальцы в замок, юноша улыбнулся и удовлетворил любопытство Пэтти:
– у вас английская внешность. Хотя, если честно, я не был уверен, что прав. Рискнул просто так.
– Угадали, – благодушно отозвалась она. – я отправляюсь как раз в Лондон, это временная остановка. А вы?
– Домой в Индию, сопровождаю отца, мы ждем торговый рейс. Красивое место, да?
Именно то, чего она и ожидала. Даже слишком то.
– Неплохое. Хотя я больше люблю столицы.
– Столицы шумные. Я должен бы считать иначе вследствие молодости, но…
Она задумчиво кивнула. Речь не вязалась с возрастом юноши. Впрочем, Пэтти нечасто общалась с теми, кто не перешагнул двадцати, и мало знала, как именно они должны себя вести в этом быстром, ненормальном веке, где от колыбели до могилы – от силы десяток шагов. Поэтому, приятно удивленная обходительности собеседника, она произнесла:
– А я меняю одну столицу на другую.
Поправляя юбку, она неловко опрокинула с соседнего стула чемодан. Он упал, не раскрывшись, внутри стукнуло. Звук был необыкновенно отчетливым среди тихого говора и привлек внимание незнакомца. Он наклонился, потянулся к ручке.
– Какая неприятность, у вас ничего там не разбилось?
Пэтти-Энн вдруг показалось, будто ее легко и предостерегающе ударили кулаком между лопаток. Она вспомнила, при каких именно обстоятельствах спасла тетрадь из огня. Прежде чем рассудок нашел рациональное объяснение, Пэтти проворным пинком подвинула чемодан к себе и заулыбалась.
– Сущая безделица. Пара книг, им ничего не будет. Я еду налегке.
Еще секунды три «маленький раджа» сидел в прежнем положении, протягивая в пустоту руку. Спина у него была напряжена, как у собаки перед броском. У крупной собаки, способной перекусить глотку. Неосознанно Пэтти тоже подобралась, но почти сразу он выпрямился и улыбнулся.
– Что ж, хорошо. А… что вы читаете?
Снова пауза, снова холодок по спине. И все же Пэтти непринужденно махнула рукой.
– Ну что могут читать замужние особы моего возраста? Конечно, романы. О потрясающей любви до самой смерти, о верной дружбе и всяких там приключениях. Вам бы понравилось, будь вы, мой молодой друг, женщиной.
– Вот как…
– Именно так. А сейчас прошу простить. – Она допила шоколад и поднялась. – Мне пора. Удачи вам и спасибо за славное общество.
Ей кивнули. Ее провожали взглядом к стойке, где она оставила деньги, и к двери. И даже на улице она чувствовала взгляд. Пальцы до боли сжимали костяную чемоданную ручку. На дне болталась старая тетрадь на итальянском языке.
«…Слухи о его приезде гуляли давно. Я ожидал увидеть его в доме маэстро [27], которого, кажется, посещают ныне все композиторы Вены, кто что-то из себя представляет либо хочет представлять. Но Моцарт, видимо, проводил время в других местах. Прошло много, прежде чем я встретил его – на приеме, где мы засвидетельствовали друг другу шутливое почтение и быстро разошлись. По-настоящему поговорили мы лишь в следующий раз, в Шенбрунне [28].
Тогда – по случаю большого летнего бала – съезжалось общество со всей Империи, не было в резиденции и парке уголка, где не толпились бы гости. Снова слишком многие желали перекинуться со мной парой слов, да и маэстро, которого я сопровождал, не отпускал меня от себя. Время его клонится к закату, и уже все говорят, что во мне он видит преемника.
Меня сразу обступили, заговорили о последних операх сезона и о новых направлениях в музыке танцевальной. Время, до того стремительно летевшее, потянулось медленно, как болотная жижа. Лишь к полуночи я смог выдохнуть свободнее: Глюк, вдоволь насладившись игристым вином и жалуясь на мигрени, покинул нас. Разошлись по флигелям некоторые гости. Уже тише играли музыку, пригасили часть свечей, и цвета платьев и камзолов более не резали взгляд. А я сам… хотелось верить, что я слился с ночью, ведь я давно ношу сдержанные камзолы, иногда позволяю себе черные чулки вместо белых. Черный – особый цвет. Не просто вечный траур, но расслабляющая пустота космоса.
Меня тронули за плечо. Я обернулся. Моцарт улыбался.
– Кто вы на этом маскараде жизни? Тень отца Гамлета или же Мефистофель [29]?
– Усталый человек, – откликнулся я. – Поразительно, мы все же столкнулись.
Он был все такой же юркий, по-юношески нескладный. Зато парик был сегодня в два раза пышнее, а манжеты чистые. Оживленное лицо не портили даже застарелые следы оспы на открытых висках. Мы обменялись рукопожатием.
– Прибыли с отцом?
– Я уже никуда не прибуду с отцом, – отозвался он, но спохватился: – Не подумайте. Он здоров, неплохо живет, мучая мою бедную сестричку [30]. Но я наконец покинул его и буду жить, как захочу. Свобода – слишком дорогой товар. И я его украл…
Неожиданно он сделал шаг в сторону и поцеловал в щеку какую-то даму, которая густо рассмеялась, обозвала его нахалом и поспешила прочь. Моцарт усмехнулся вслед, отпустил сомнительный комплимент на французском. Я не удивился поступку: о его фривольных манерах ходили легенды. Но я удивился тоске, которая сквозила в усмешке.
– Всегда здесь так ярко?
– Да. Это же столица. Не за этим ли вы ехали?
– Не знаю, теперь не знаю. Город снова не слишком приветливо меня встретил.
– Вы играли для императора?
– Да. Импровизировал на одну вещицу Глюка.
– И что же?
– Ничего обнадеживающего, никаких знаков расположения. Но, в конце концов, я ищу не только его расположения. В городе немало сердец, которые я хотел бы покорить музыкой. Может, и ваше станет приятным трофеем.
– У вас неплохие шансы. Я знаком с некоторыми вашими сочинениями и нахожу их чудесными.
– В планах еще многое. Например, что вы думаете о восточных сказках? Гаремы, коварные евнухи, янычары… Знаете, есть один сюжет…
