Спасите, меня держат в тюряге (ЛП) - Уэстлейк Дональд
– Одно хорошо, – жизнерадостно сказал Джерри, пытаясь приободрить Фила. – Джо на этот раз сохранил пишущую машинку.
35
В следующий понедельник мы с Максом сняли квартиру в городе.
Он и раньше заводил об этом речь, но разговорами дело и ограничивалось. Когда Макс снова поднял этот вопрос в субботу – на следующий день после третьей неудачной попытки ограбления банка – я решил откровенно поговорить с ним о моём неоднозначном к нему отношении. Во-первых, он нарушил обещание сохранить мою тайну, а во-вторых, весьма настойчиво клеился к моей девушке во время званого ужина у Домби.
– Да, я тоже хотел с тобой это обсудить, – сказал Макс. – Дело в том, что мы все в довольно щекотливом положении, когда иметь друг от друга секреты – плохая идея. Ты объяснил мне свою ситуацию так, что я был вынужден согласиться. И я решил, что если расскажу остальным – они тоже согласятся. Так и получилось.
– Почему же ты не сказал мне, что собираешься так поступить?
– Препираться с тобой? Чувак, ты был на грани паники, ты думал, что если ребята узнают – всё полетит к чёрту. Поэтому я успокоил тебя, передал им то, что ты рассказал мне – и дело в шляпе.
Смысл в этом был, думаю, Макс говорил правду. Но я помнил о том, что голосование за то, чтобы оставить нас с Мариан в живых, не было единогласным. С другой стороны, я помнил, что именно Макс мне об этом сообщил. И в итоге-то всё прошло хорошо.
– А как насчёт подкатов к Мариан? – спросил я.
– Я клеюсь ко всем девушкам, чувак, – ответил Макс. – Они этого от меня ждут. Но у меня и в мыслях не было уводить твою цыпочку. Спроси её сам.
Ладно, он был прав. Я знал Мариан и верил, что Макс не станет отбивать её у меня, даже если захочет. Этот вопрос мы закрыли.
Если искать друзей исключительно среди тех людей, к которым не испытываешь смешанные чувства – останешься в одиночестве.
– Ладно, давай снимем квартиру, – согласился я.
И в понедельник мы этим занялись, воспользовавшись вчерашней местной газетой с объявлениями.
Первая квартира, что мы посмотрели, показалась довольно привлекательной, но у хозяйки был язык без костей, и её болтовня сводилась в основном к расспросам: «Вы, молодые люди, местные уроженцы? Небось знаете Энни Тиррел, что работает в офицерском клубе на военной базе?», и так далее. Мы с Максом единодушно согласились, что через неделю она сведёт нас с ума. Во всём мире не хватило бы лжи, чтобы удовлетворить её любопытство, а уж правду мы ей точно не собирались рассказывать.
Хозяйка второго варианта – помещения в мансарде частного дома с пристроенной лестницей и отдельным входом – напротив, болтала не слишком много. Собственно, она почти не открывала рта; мы уже готовы были снять это жильё, но тут она бросила, что её муж служит охранником в тюрьме.
– Простите, леди, – сказал Макс, прежде чем мы спешно покинули мансарду, – но от высоты у меня начинается кровотечение из носа.
Третий вариант подошёл. Район был аккуратный, тихий, обжитой – похож на тот, где располагался дом Домби, но без высоченной тюремной стены через дорогу. В доме была застеклённая передняя веранда, заставленная мебелью с мохеровой обивкой. Женщина, вышедшая на наш звонок – хрупкая поблекшая дама лет пятидесяти – представилась как миссис Татт. Она говорила слабым голосом, её брови тревожно хмурились, она постоянно потирала руки или сжимала свои костлявые локти и, казалось, она колеблется: не рассказать ли нам о причинах своего беспокойства. Когда я упомянул объявление о сдаче меблированной квартиры, она произнесла:
– О, да. – Это прозвучало настолько скорбно, что я уже ожидал, что последует продолжение: «К сожалению, она только что сгорела дотла».
Но нет, женщина так не сказала. Вместо этого она предложила:
– Я покажу её вам. – И вышла из дома, чтобы проводить нас по подъездной дорожке к простому белому гаражу, рассчитанному на один автомобиль.
– У нас больше нет машины, – печально сказала она, – с тех пор, как Родерик попал в аварию.
Я почувствовал, что не хочу задавать никаких вопросов.
Гараж и оказался квартирой. Он находился в задней части участка, окружённый ухоженным зелёным газоном, и был приспособлен для жилья… но не до конца. В частности, у него сохранилась изначальная гаражная дверь; чтобы войти, приходилось по сути поднимать стену гостиной.
Внутри поверх бетонного пола, оставшегося от гаража, был сооружён настил из фанеры, а под ним проложен водопровод и электропроводка. Зелёное ковровое покрытие, годящееся как для внутренних помещений, так и для улицы, лежало поверх фанеры и мягко пружинило под ногами, словно батут.
– Элвуд – настоящий мастер на все руки, – сказала миссис Татт, беспокойно растирая руки.
Стены гостиной были отделаны дешёвыми кленовыми панелями. Если открыть дверь, от передней стены не оставалось ничего, кроме верёвки, свисающей из угла подвесного, похожего на картон, потолка. Макс потянул за верёвку, и дверь-стена опустилась, показав свою отделанную панелями изнанку.
– Летом можно оставлять дверь поднятой, – сказала миссис Татт. – Будет приятная прохлада.
Мебель в помещении появилась, судя по всему, после распродажи имущества обанкротившегося отеля: диван, кресла, приставной и журнальный столик – всё в тон с кленовыми панелями. На стенах развешаны выцветшие акварели с карибскими пейзажами, в том числе две – на подъемной двери-стене.
Мы с Максом продолжали осмотр. Спальня имела семь футов в длину и шесть в ширину. Сероватые стенные панели, универсальное ковровое покрытие в голубую крапинку, одно окошко в боковой стене. Из мебели: двуспальная кровать, кленовый комод, кленовое кресло. Вдоль дальней стены за створками с жалюзи скрывались шкафы.
Теперь ванная комната. Три на четыре фута, одно окно. Туалет, раковина и душ – всё нагромождено буквально одно на другое. Плитка лавандового цвета.
И наконец кухня. Раковина, плита и холодильник цвета авокадо. Жёлтая пластиковая столешница размером с коробку от пиццы. Обои с авокадо на жёлтом фоне. Жёлтые металлические шкафчики. Чрезвычайно узкое окошко над чрезвычайно узкой мойкой. Свободный участок пола, величиной с почтовую марку, покрывала виниловая плитка.
– Элвуд сам всё здесь оборудовал, – сообщила нам миссис Татт, и сквозь её уныние проскользнула нотка гордости. – Ему не помогал никакой дизайнер, ничего подобного.
– М-м-м, – протянул я.
– Вот как? – вежливо заметил Макс.
Миссис Татт молчала. Она показала нам жильё, угостила запасом своих занятных историй о Родерике и Элвуде, и теперь ждала нашего решения. Ссутулившись и тиская себя за локти, она печально смотрела на нас.
– Что думаешь? – спросил Макс, взглянув на меня.
Я ещё раз огляделся. Поразительно: здесь, в маленьком городке на севере штата Нью-Йорк, в этом гараже, после трёх десятилетий созревания, опухоль сделай-своими-рукамита достигла своего апофеоза.
– Это, – сказал я, – самое безобразное, что я видел в жизни.
– Верно, – согласился Макс.
– Значит, берём, – решил я.
– Верно, – подтвердил Макс и повернулся к миссис Татт. – Мы согласны.
36
Жизнь, как и военная служба, состоит из беготни и ожидания. После безумного хаоса, творящегося в декабре и начале января, жизнь вдруг вошла в колею, которую можно было назвать безмятежностью, если бы не четыре-пять побегов из тюрьмы еженедельно, что вряд ли вяжется с по-настоящему безмятежной жизнью.
Тем не менее, наступило относительное спокойствие и, видит Бог, я был за это благодарен.
Собственное жильё стало благом, основой существования, уютным убежищем, хотя на деле я пользовался им реже, чем квартирой Мариан. Но само осознание, что у меня есть жилище – своё жилище – давало ощущение стабильности и безопасности.
